Сожженные девочки
Шрифт:
– Для чего?
– Канун Рождества?
– Вводи их постепенно.
– Я так и собиралась.
Она улыбается:
– Мам, ты выглядишь потрясающе.
– Спасибо. – Я нерешительно добавляю: – А ты?
– Я?
– Ты в порядке?
– Все нормально.
– Правда?
– Мам, давай не будем к этому больше возвращаться. Нет, я тебя не ненавижу. Да, я расстроена тем, что мы уехали из Ноттингема. Но ведь это временно, верно? Как ты часто
– Иногда ты кажешься мне чересчур взрослой.
– Одна из нас должна быть взрослой.
Мне хочется подойти к ней и крепко обнять. Но она уже снова уткнулась в книгу.
– Ты придешь сегодня на службу?
– Это необходимо?
– На твое усмотрение.
– Вообще-то я думала прогуляться по кладбищу. Пофотографировать.
– Ладно. Желаю приятно провести время.
Я пытаюсь игнорировать едва ощутимый укол разочарования. Конечно же, ей не хочется слушать службу в маленькой, покрытой плесенью часовне. Ей пятнадцать лет. И я не верю в навязывание детям своих убеждений.
Моя мама пыталась это делать. Я помню, как меня таскали на службы, меня, маленькую непоседу, втиснутую в ее «лучшее», неудобное, застиранное платье. Скамьи были жесткими, часовня – холодной, а при виде священника в черной одежде я начинала плакать. Позже религия превратилась в один из маминых костылей, наряду с джином и голосами в голове. На меня все это произвело обратный эффект. Я сбежала при первой же возможности.
Вера должна быть сознательным выбором, а не чем-то, что тебе навязали путем промывания мозгов, когда ты слишком юн и не способен понять или усомниться. Веру невозможно передать детям как наследство. Она неосязаема и не абсолютна. Даже для священника. Над ней необходимо постоянно работать, как над браком или воспитанием детей.
Любой может усомниться. Естественно. Случаются несчастья. Некоторые события заставляют тебя задаться вопросом – существует ли Бог, и если существует, то почему он такой ублюдок. Но правда заключается в том, что несчастья случаются не из-за Бога. Он не сидит в своей небесной канцелярии, придумывая способы «испытать» нашу веру, подобно персонажу Эда Харриса из «Шоу Трумана».
Несчастья случаются потому, что жизнь – это серия случайных, непредсказуемых событий. На всем ее протяжении мы совершаем ошибки. Но Господь милостив. Во всяком случае, я на это надеюсь.
Я хватаю висящее на спинке кухонного стула худи и снова заглядываю в гостиную.
– Ладно. Я, пожалуй, пойду.
– Мам?
– Да?
– Что ты собираешься делать с тем портфелем?
Если честно, я не знаю. Его содержимое потрясло меня сильнее, чем я готова себе признаться. И уж точно гораздо сильнее, чем я готова признаться Фло. Откуда он взялся? Кто мог его оставить? И почему?
– Я еще не знаю. Может, поговорю о нем с Аароном.
Она
– Жутковатый тип.
Я хочу сказать ей, чтобы она не судила строго, но на самом деле мне он тоже кажется жутковатым. Я не совсем понимаю почему. По долгу службы мне часто приходится сталкиваться со всякими странными личностями. Но что-то в Аароне меня пугает, пробуждает чувства, которые я предпочла бы забыть.
– Давай поговорим об этом позже.
Я продеваю руки в рукава худи.
– Ладно. И еще одно.
– Что?
– Тебе лучше взять другое худи. Это провонялось дымом.
Глава 7
Когда я вхожу в часовню, Аарон стоит в глубине, беседуя с упитанным кудрявым викарием. Только полдесятого, и еще нет никого из верующих.
По какой-то причине, возможно, потому, что оба резко оборачиваются, у меня создается впечатление, что они говорили обо мне. Возможно, это паранойя. А может, и нет. Почему бы им не говорить обо мне? Я новенькая. Но мне не по себе. Я заставляю себя улыбнуться.
– Привет. Не помешала?
– Преподобная Брукс! – радостно восклицает кудрявый викарий. – Я преподобный Раштон – Брайан. Наконец-то мы знакомы лично!
Он протягивает пухлую руку. Это невысокий, плотно сложенный мужчина с пятнистым лицом цвета говяжьей солонины, что указывает на любовь к простым радостям жизни. В его живых блестящих глазах пляшут чертики. Если бы не пасторский воротничок, я бы предположила, что передо мной владелец паба или, возможно, брат Тук из баллад о Робин Гуде.
– Мы – и особенно я – очень рады, что вы наконец-то здесь.
Я пожимаю его руку:
– Благодарю.
– Как вы себя чувствуете на новом месте? Или еще слишком рано об этом говорить?
– Неплохо, хотя для того, чтобы полностью освоиться, всегда требуется время. Ну, вы и сами знаете, каково это.
– Вообще-то нет. Я служу в Уорблерс-Грин уже почти тридцать лет. Я очень ленивый, знаю, знаю. Но мне понравился этот приход, и, конечно, – он с заговорщическим видом наклоняется ближе, – тут рядом есть весьма недурной паб.
Он фыркает и заливается низким, многозначительным и очень заразительным смехом.
– А вот тут я вас очень даже понимаю.
– Должно быть, наши места представляют огромный контраст с Ноттингемом.
– Именно так.
– Постарайтесь быть снисходительной к такой неотесанной деревенщине, как мы. Если узнать нас поближе, мы не так уж плохи. В последнее время даже не сжигаем вновь прибывших. Во всяком случае, после солнцестояния такого точно не было.
Он снова фыркает, и его лицо краснеет еще сильнее. Он извлекает из кармана платок и промокает лоб.
Аарон откашливается.
– Тема сегодняшней службы – новые друзья и новое начало, – произносит он похоронным голосом, в котором нет ни капли дружелюбия. – Преподобный Раштон счел это уместным.