Создатель

Борхес Хорхе Луис

Другой тигр

And the craft that createth a semblance.

Morris, "Sigurd the Volsung" [18] (1876)

Мне снится тигр. Ложится полумрак На кропотливую библиотеку И раздвигает полки и столы: Безгрешный, мощный, юный и кровавый, Вот он, бредущий лесом и зарей, След оставляя на зыбучей кромке Реки, чьего названья не слыхал (Он ни имен не знает, ни былого, Ни будущего — только этот миг.) Он одолеет дикие просторы И различит в пьянящем лабиринте Пахучих трав дыхание зари И несравненный запах оленины. Я вижу сквозь бамбуковый узор Узор на шкуре и костяк под этим Сокровищем, ходящим ходуном. Но понапрасну линзы океанов Сменяются пустынями земли: С далекой улицы большого порта Америки я исподволь слежу За полосатым тигром гангских плавней. Во сне смеркается, и понимаю, Что хищник, вызванный моей строкой, — Сплетенье символов и наваждений, Простой набор литературных тропов И

энциклопедических картинок, А не зловещий, неизбежный перл, Что под луной и солнцем исполняет В Бенгалии и на Суматре свой Обряд любви, дремоты и кончины. И против тигра символов встает Живой, гудящий колокольной кровью И расправляющийся с бычьим стадом Сегодня, в этот августовский день, Пересекая луговину мерным Видением, но только упомянешь Или представишь этот обиход, Как снова тигр — создание искусства, А не идущий луговиной зверь. Еще попытка. Думаю, и третий Останется всего лишь порожденьем Сознания, конструкцией из слов, А головокружительного тигра, Вне мифов рыщущего по земле, Мне не достигнуть. Может быть. Но что-то Толкает снова к странному занятью Без смысла и начала, и опять По вечерам ищу другого тигра, Недосягаемого для стиха.

18

И мастерство, творящее подобья. — Моррис, "Cигурд Вёльсунг" (англ.).

Blind Pew [19]

Вдали от моря и сражений — рая, Каким всегда рисуется утрата, Бродила тень ослепшего пирата, Английские проселки вымеряя. Облаян злыми хуторскими псами, Обстрелян метким воинством ребячьим, Он спал растрескавшимся и горячим Сном в пропыленной придорожной яме. И знал, что там, где берег блещет златом, Судьба его ждет с сокровенным кладом — Отрадой в беспросветной круговерти. Так и тебя в краю, что блещет златом, Судьба ждет с тем же неразменным кладом Безмерной и неотвратимой смерти.

19

Слепой Пью (англ.).

Напоминание о тени 1890-х годов

Прах. Лишь клинок Мураньи. Лишь размытый Закат над выцветшею стариною. Не мог я видеть этого бандита, Чья тень с закатом вновь передо мною. Палермо, невысокий той порою, Венчался канареечным порталом Тюрьмы. И по отчаянным кварталам Бродил клинок, пугающий игрою. Клинок. Лица уже за дымкой серой Как нет. И от наемника отваги, Который ей служил такою верой, Остались тень и беглый блеск навахи. Пятная мрамор, это начертанье Не троньте, времена: "Хуан Муранья".

Напоминание о смерти полковника Франсиско Борхеса (1833–1874)

Он видится мне конным той заветной Порой, когда искал своей кончины: Из всех часов, соткавших жизнь мужчины, Пребудет этот — горький и победный. Плывут, отсвечивая белизною, Скакун и пончо. Залегла в засаде Погибель. Движется с тоской во взгляде Франсиско Борхес пустошью ночною. Вокруг — винтовочное грохотанье, Перед глазами — пампа без предела, — Все, что сошлось и стало жизнью целой: Он на своем привычном поле брани. Тень высится в эпическом покое, Уже не досягаема строкою.

Борхесы

О португальских Борхесах едва ли Что вспомню — о растаявших во мраке Родах, что мне тайком былые страхи, Пристрастья и привычки передали. Почти не существующие звенья, Уже недостижимые для слова, Они — неразличимая основа И смены дней, и праха, и забвенья. Пусть будет так. Исполнились их сроки: Они — прославленный народ, который Песков и волн одолевал просторы, На Западе сражаясь и Востоке. Они — король, затерянный в пустыне И уверяющий, что жив поныне.

Луису де Камоэнсу

Года без сожаления и мести Сломили сталь героев. Жалкий нищий, Пришел ты на родное пепелище, Чтобы проститься с ним и жизнью вместе, О капитан мой. В колдовской пустыне Цвет Португалии полег, спаленный, И вот испанец, в битвах посрамленный, Крушит ее приморские твердыни. О, знать бы, что у той кромешной влаги, Где завершаются людские сроки, Ты понял: все, кто пали на Востоке И Западе земли, клинки и флаги Пребудут вечно в неизменном виде В твоей вновь сотворенной "Энеиде".

Девятьсот двадцатые

Круговращенье созвездий не бесконечно, и тигр — лишь один из призраков наважденья, но, не встречая нигде ни случая, ни удачи, мы считали, что сосланы в это бездарное время, время, когда ничего не могло родиться.

Мир, трагический мир был далеко отсюда, и нам предстояло найти его в прошлом: я сплетал убогие мифы о двориках и кинжалах, а Рикардо мечтал о своих табунах и загонах.

Кто мог подумать, что завтра вспыхнет зарницей? Кто предвидел позор, огонь и нещадную ночь Альянса?

Кто бы сказал, что история хлынет на перекрестки — наша история, страсть и бесчестье, толпы, как море, гулкое слово "Кордова", смесь реальности и сновиденья, ужаса и величья!

Ода, написанная в 1960 году

Закон ли тайный или явный случай, Свершая мой сновиденный удел, Велят, незаменимая отчизна, Наполнившая срамом и величьем Сто пятьдесят невыносимых лет, Чтоб, капля, я воззвал к тебе, стремнине, Чтоб, миг, заговорил с тобою, время, И в задушевный разговор влились Обряд и мрак, возлюбленный богами, И храмовая чистота стиха? Я,

родина, искал тебя в руинах Окраинных бездонных вечеров, В репье, ветрами пампы занесенном На лестницу, в невозмутимых ливнях, В неторопливом обиходе звезд, В руке, пощипывающей гитару, В могучем притяжении степей, Которые владеют нашей кровью, Как море — саксами, в благочестивых Крестах и чашах родовых могил, В еще девичьей нежности жасмина, В серебряной монетке, в шелковистом Прикосновении немой каобы, Во вкусе мяса, в сладости плода, В двухцветном флаге над щипцом казармы, В заношенных легендах о ноже И винной стойке, в тысячах закатов, Ушедших и осиротивших взгляд. В поблекших за лета воспоминаньях О двориках, где слуги носят имя Своих хозяев, в нищенских страницах Книг для слепых, развеянных огнем, В неумолкающем паденье ливней Того эпического сентября, Какого не забыть, но это ворох Едва ль не чуждых знаков и имен. Ты больше верст своих безмерных далей И дней твоих неизмеримых лет. Ты больше, чем немыслимое море Твоих родов. Нам не узнать, какой Ты видишься Творцу в животворящем Сиянии предвечных образцов, Но мы, неистребимая отчизна, Живем и умираем, вызывая Твой сокровенный и слепящий лик.

Ариост и арабы

Кому по силам книга? Для начала Хорошей книги требуются зори, А к ним — века, сражения и море, Чтоб сталкивало всех и разлучало. Так думал Ариост и с наслажденьем, Пустив коня по вековым просторам Гробниц и сосен, возвращался взором К стократно перевиданным виденьям. Италия была на то мгновенье Край призраков, которые, подъемля Клинок, за веком век трудивший землю, Переплетали с памятью забвенье. Бредя по Аквитании, попали Полки в засаду под крутой горою, — Отсюда сновиденье о герое, Мече и звуке рога в Ронсевале. Божков и стяги сакс, от века хмурый, Восставил над английскою страною, Придя тупой и грозною войною, — Отсюда сон про короля Артура. Под блеклым солнцем северного края Родился сон, в котором спит подруга, Не покидая огненного круга И суженого верно ожидая. Не знаю, на Парнасе иль Востоке Родился сон, в котором конь крылатый По небу скачет в сторону заката, А на коне летит колдун жестокий. И Ариост как будто с колдовского Коня смотрел на царствие земное, Измеренное вечною войною И юной страстью, рушащей оковы. И мир для зачарованного взора Цвел дивным садом в золотом тумане, Сливаясь за невидимою гранью С садами Анжелики и Медора. Мелькали, словно призрачные клады, Что в Индостане навевает опий, Любовные утехи и разлады В его поэме, как в калейдоскопе. И в колкости, и в страсти несравнимый, Он сам стыдился собственного пыла, Придумав замок, все в котором было (Как в жизни) притягательно и мнимо. Как всем поэтам, рок или фортуна Не пожалели редкостного дара Ему, скакавшему своей Феррарой И, вместе с тем, далекой кромкой лунной. Из невесомой ржави сновиденья И слякоти сновиденного Нила Его воображенье сотворило Великолепное хитросплетенье — Меандр, алмаз, где ты на повороте Опять оказываешься в начале, Чтоб с музыкой, не знающей печали, Плутать, забыв об имени и плоти. Европа чуть не сгинула бесследно, В тот лабиринт заведена азартом: Сам Мильтон мог рыдать над Брандимартом И сокрушаться о Далинде бедной. Бог с ней, Европою! Дары иные Гигантский сон без края и без срока Оставил обитателям Востока, Где спят пески и бродят львы ночные. О шахе, что опять казнит бесстрастно Царицу после сладостного мига, Нам и сейчас рассказывает книга, Чье колдовство столетьям неподвластно. Крыла из мрака, птичьи лапы с целым Слоном, чертящим небо на закате; Магнит-гора, чье пылкое объятье Таит в себе погибель каравеллам; Земля, стоящая на холке бычьей, А бык — на рыбе; тайные реченья, Скрывающие силу превращенья Скалы — в пещеру с золотой добычей, — Народам снились, что, сродни потопу, Прошли по стольким городам и странам, И сон, который виделся тюрбанам, Верней клинков завоевал Европу, И Ариост, над чьей любой страницей Неспешными и праздными часами Позабывались, грезя чудесами, Стал сном, который никому не снится. Застывший у черты исчезновенья, С Востоком рядом — попросту словесность, Он сон, который снится сну. (Известность — Одна из разновидностей забвенья.) Вечерний луч, тусклея на излете, Касается покинутого тома, И беглый свет скользит по золотому Тисненью на ненужном переплете. Безгласный том плывет по запустенью Библиотеки через тьму ночную, Столетье за столетием минуя И мой удел, мелькнувший как виденье.

К началу занятий англосаксонским языком

Спустя пятьдесят поколений (пропастей, отведенных временем человеку), на берегу далекой большой реки, неизвестной драконам викингов, я воскрешаю шершавые, неподатливые слова, которые (некогда ртом, а сегодня — прахом) складывал во времена Мерсии или Нортумбрии, прежде чем стать Хейзлемом или Борхесом.

В субботу мы прочитали, что Юлий Цезарь первым из ромбуржцев прибыл подмять Британию; Значит, и гроздья еще не созреют, как я услышу того соловья из загадки и плач двенадцати воинов над погребенным вождем.