Создатель

Борхес Хорхе Луис

И тогда мы выхватили по увесистому револьверу (откуда-то во сне взялись револьверы) и с наслаждением пристрелили Богов.

"Inferno", 1, 32

От сумрака предрассветного до вечернего сумрака на исходе XII столетия рысь скользила взглядом по деревянным доскам, частоколу металлических прутьев, череде мужчин и женщин, высоченной стене да иной раз по деревянному желобу с плавающей в нем опавшей листвой. Она не знала, не могла знать, что ее влекло к любви и жестокости, к бурной радости рвать на куски и к ветру, доносящему запах дичи, однако что-то в ней противилось этим чувствам и подавляло их, и Господь сказал ей, спящей: "Ты живешь в клетке и умрешь в ней, дабы один ведомый мне человек заприметил тебя, навсегда запомнил и запечатлел твой облик и свое представление о тебе в поэме, место которой в сцеплении времен закреплено навечно. Тебя гнетет неволя, но слово о тебе прозвучит в поэме". Господь, во сне, облагородил грубую природу зверя, который внял доводам и смирился со своей судьбой; однако, проснувшись, он ощутил лишь сумрачное смирение и твердое неведение, ибо законы бытия непостижимы для бесхитростного зверя. Спустя годы Данте умирал в Равенне, столь же оболганный и одинокий, как и любой другой человек. Господь явился ему во сне и посвятил его в тайное предназначение его жизни и его труда; Данте, пораженный, узнал наконец, кем и чем он был на самом деле, и благословил свои невзгоды. Молва гласит, что, проснувшись, он почувствовал, что приобрел и утратил нечто безмерное, чего уже не вернуть и что даже от понимания ускользает, ибо законы бытия непостижимы для бесхитростных людей.

Борхес и Я

События — удел его, Борхеса. Я бреду по Буэнос-Айресу и останавливаюсь — уже почти машинально — взглянуть на арку подъезда и решетку ворот; о Борхесе я узнаю из почты и вижу его фамилию в списке преподавателей или в биографическом словаре. Я люблю песочные часы, географические карты, издания XVIII века, этимологические штудии, вкус кофе и прозу Стивенсона; он разделяет мои пристрастия,

но с таким самодовольством, что это уже походит на роль. Не стоит сгущать краски: мы не враги — я живу, остаюсь в живых, чтобы Борхес мог сочинять свою литературу и доказывать ею мое существование.

Охотно признаю, кое-какие страницы ему удались, но и эти страницы меня не спасут, ведь лучшим в них он не обязан ни себе, ни другим, а только языку и традиции. Так или иначе я обречен исчезнуть, и, быть может, лишь какая-то частица меня уцелеет в нем. Мало-помалу я отдаю I ему все, хоть и знаю его болезненную страсть к подтасовкам и преувеличениям. Спиноза утверждал, что сущее стремится пребыть собой: камень — вечно быть камнем, тигр — тигром. Мне суждено остаться Борхесом, а не мной (если я вообще есть), но я куда реже узнаю себя в его книгах, чем во многих других или в самозабвенных переборах гитары. Однажды я попытался освободиться от него и сменил мифологию окраин на игры со временем и пространством. Теперь и эти игры принадлежат Борхесу, а мне нужно придумывать что-то новое. И потому моя жизнь — бегство, и все для меня — утрата, и все достается забвенью или ему, другому.

Я не знаю, кто из нас двоих пишет эту страницу

О дарах

Укором и слезой не опорочу Тот высший смысл и тот сарказм глубокий, С каким неподражаемые боги Доверили мне книги вместе с ночью, Отдав библиотеку во владенье Глазам, что в силах выхватить порою Из всех книгохранилищ сновиденья Лишь бред строки, уступленный зарею Труду и пылу. Не для них дневные Сиянья, развернувшие в избытке Страницы, недоступные как свитки, Что испепелены в Александрии. К плодам и водам (вспоминают греки) Тянулся понапрасну царь в Аиде. Зачем тревожу, выхода не видя, Всю высь и глубь слепой библиотеки? Твердыня словарей, энциклопедий, Метафор, космографий, космогоний, Былых династий и чужих наследий Вздымается, но я ней посторонний. В пустынной тьме дорогу проверяя, Крадется с палкой призрак поседелый — Я, представлявший райские пределы Библиотекой без конца и края. "Случайность" — не годящееся слово Для воли, наделившей здесь кого-то Потемками и книгами без счета Таким же тусклым вечером былого. И, медленно минуя коридоры, Порою чувствую в священном страхе, Что я — другой, скончавшийся, который Таким же шагом брел в таком же мраке. Кто пишет это буквами моими От многих "я" и от единой тени? И так ли важно, чье он носит имя, Когда всеобще бремя отчужденья? Груссак ли, Борхес ли, в благоговенье Слежу за этой зыбящейся мглою — За миром, полускраденным золою, Похожею на сон и на забвенье.

Песочные часы

Не удивительно, что резкой тенью, В погожий день пролегшей от колонны, Или водой реки, чей бег бессонный Эфесца донимал как наважденье, Мы мерим время: сходны с ним и роком Дневная тень, что реет легче дыма, И незаметный, но неумолимый Маршрут, прокладываемый потоком. Но сколько ими время вы ни мерьте, Есть у пустынь материя другая, Что, с твердостью воздушность сочетая, Подходит мерить время в царстве смерти. Отсюда — принадлежность аллегорий С картинок, поминающих о каре: Тот инструмент, что старый антикварий Засунет в угол, где лежат в разоре Побитый коник, выпавшие звенья Цепи, тупая сабля, помутнелый За годы телескоп, кальян и целый Мир случая, и тлена, и забвенья. Кто не замрет при виде той мензуры Зловещей, что с косою сжата вместе Десницею Господнего возмездья И с Дюреровой нам грозит гравюры? Из конуса, который запрокинут, Песок сквозь горло бережно сочится, Пока, струясь, крупица за крупицей Волною золотою не застынут. Люблю смотреть, как струйкою сухою Скользит песок, чтобы, почти в полете, Воронкою помчать в круговороте С поспешностью, уже совсем людскою. Песчинки убегают в бесконечность, Одни и те же, сколько б ни стекали: Так за твоей отрадой и печалью Покоится нетронутая вечность. Я, по сравненью с этими часами, Эфемерида. Без конца и края Бежит песок, на миг не замирая, Но вместе с ним мы убываем сами. Все мировое время в струйке этой Я вижу: череду веков за гранью, Что в зеркалах таит воспоминанье, И тех, что смыла колдовская Лета. Огонь и дым, рассветы и закаты, Рим, Карфаген, могила на могиле, И Симон Маг, и те семь футов пыли, Что сакс норвежцу обещал когда-то, — Все промелькнет и струйкой неустанной Бесчисленных песчинок поглотится, И — времени случайная частица — Как время зыбкий, я за ними кану.

Зеркала

 Я, всех зеркал бежавший от рожденья: И ясной амальгамы, за которой — Начала и концы того простора, Где обитают только отраженья; И призрачной воды, настолько схожей С глубокой синевою небосклона, То птицей на лету пересеченной, То зарябившей от внезапной дрожи; И лака, чья поверхность неживая Туманится то мрамором, то розой, Которые истаивают грезой, По молчаливой глади проплывая, — За столько лет словами и делами Немало утрудивший мир подлунный, Готов спросить, какой игрой фортуны Внушен мне ужас перед зеркалами? Металл ли беглым отсветом змеится Или каоба в сумраке багряном Стирает притаившимся туманом Обличье сновиденья и сновидца, — Они повсюду, ставшие судьбою Орудия старинного заклятья — Плодить подобья, словно акт зачатья, Всегда на страже и везде с тобою. Приумножая мир и продлевая, Манят головоломной паутиной; Бывает, вечерами их глубины Туманит вздохом тень, еще живая. Они — повсюду. Их зрачок бессменный И в спальню пробирается, мешая Быть одному. Здесь кто-то есть — чужая Тень со своею затаенной сценой. Вмещает

все зеркальный мир глубокий, Но ничего не помнят те глубины, Где мы читаем — странные раввины! — Наоборот написанные строки. Король на вечер, лицемерный Клавдий, Не думал, что и сам лишь сновиденье, Пока не увидал себя на сцене, Где мим без слов сказал ему о правде. Зеркал и снов у нас в распоряженье Не счесть, и каждый день в своей банальной Канве таит иной и нереальный Мир, что сплетают наши отраженья. Бог с тайным умыслом (я понял это) Свои неуловимые строенья Воздвиг для нас из тьмы и сновиденья, Недостижимого стекла и света. Бог создал сны дарящую во мраке Ночь и зеркал немые отраженья, Давая нам понять, что мы — лишь тени. Лишь прах и тлен. Отсюда — наши страхи.

Луна

Не помню, где читал я, что в туманном Прошедшем, когда столько совершалось, Присочинялось и воображалось, Задался некто необъятным планом — Все мироздание вместить до точки В единый том и, тяжело и много Трудясь над книгой, подошел к итогу И шлифовал слова последней строчки. Но только по случайности, из теми Вдруг выхватив глазами закругленный Рожок луны, он понял, посрамленный, Что позабыл луну в своей поэме. Пусть выдуман рассказ, но из былого Он нам доносит что-то вроде притчи О том, как безнадежен наш обычай Свою судьбу разменивать на слово. Суть ускользает. Этой потайною Ущербностью отмечена любая История, увы, не исключая И всех моих перипетий с луною. Где в первый раз я видел диск чеканный? Не помню. Может, в прежнем воплощенье Из греческого старого ученья? Во дворике у смоквы и фонтана? Есть в жизни среди многого, что было, Часы других отрадней и роднее, — Таков был вечер, когда вместе с нею Смотрели мы на общее светило. Но ярче виденного въяве света Огонь стихов: не знавшая пощады Та dragon moon из колдовской баллады И месяц, кровеневший у Кеведо. Луна была кровавою и алой И в Иоанновом повествованье — Той книге ужаса и ликованья, Но все же чаще серебром сияла. Оставил Пифагор своей рукою Посланье кровью на зеркальной глади, А прочитали (по преданью), глядя В луну, как будто в зеркало другое. Все злее и громадней год от года Волк, скрывшийся за чащею стальною, Чтоб наконец расправиться с луною В заветный час последнего восхода. (Об этой тайне помнит Север вещий, И в тот же страшный день светил померкших Опустошит моря нечеловечий Корабль, что слажен из ногтей умерших.) В Женеве или Цюрихе, к поэтам Причисленный судьбой, без промедленья Я принялся искать определенья Луны, себя измучив тем обетом. Трудясь без отдыха, как все вначале, Я истощал реестрик небогатый, Боясь, что у Лугонеса когда-то Янтарь или песок уже мелькали. Из кости, снега (и другого сора) Сменялись луны, освещая строки, Которые, конечно же, в итоге Так и не удостоились набора. Мне чудилось: поэт между живыми — Адам, что с несравненною свободой Дарит вещам земного обихода Единственное подлинное имя. От Ариоста я узнал чуть позже, Что на Луне есть все, чему возврата Нет, — канувшее время, сны, утраты И обретенья (что одно и то же). Я различал трехликую Диану — Итог Аполлодорова урока; Гюго дарил мне серп златочеканный, Один ирландец — черный символ рока. Пока же, наклонясь над этой бездной, Вылавливал я луны мифологий, Я мог увидеть, вставши на пороге, Ежевечерний диск луны небесной. Теперь я знаю: есть одно земное И ей лишь подобающее имя. Разгадка в том, чтоб, не томясь другими, Смиренно называть ее луною. И не перебирая под рукою Метафоры, одна другой неверней, Гляжусь в таинственный, ежевечерний Диск, не запятнанный моей строкою. Вещь, слово ли, луна — один из знаков В запутанном Писании вселенной, Куда включен любой земной и бренный Удел, неповторим и одинаков. Она — всего лишь символ меж иными, Судьбой ли, волей данный человеку, Который только по скончаньи века Напишет свое подлинное имя.

Дождь

Яснеют очертания двора, Где дождь проходит, морося над садом. Или прошел?.. В сырые вечера Минувшее родней всего, что рядом. С ненастьем возвращается пора, Когда завороженным нашим взглядам То, что зовется "розой", мнилось кладом И явь была, как праздники, пестра. Вот за окном, которое все мглистей Дождинками обласканные кисти Чернеют у далекого крыльца На сгинувшей окраине. И снова Я слышу голос моего живого, Вернувшегося моего отца.

К портрету капитана из войск Кромвеля

Не овладеть твердыней крепостною Внимающему горней литургии. Другие зори (и века другие) Пронзает взгляд, воспитанный войною. Тверда рука, застыв на рукоятке. В зеленых долах — кровь и рокот боя. Британия во мгле перед тобою, Сиянье славы, конь и век твой краткий. Мой капитан, труды бесследней дыма. Назначен срок и рвению, и латам, И всем нам, исчезающим с закатом. Все кончено и впредь необратимо. Сталь твоего врага давно истлела. Ты тоже пленник своего удела.

Старинному поэту

Пустынными кастильскими полями Проходишь ты и, погружен в туманный И неотступный стих из Иоанна, Почти не видишь, как тускнеет пламя Закатное. Бредовый свет мутится, И от Востока дымно и кроваво Грядет луна, как скорая расправа Его неукоснительной десницы. Ты смотришь на нее. Из давних былей Вдруг что-то поднимается и снова В ничто уходит. И, седоголовый, Ты вновь сникаешь и бредешь разбито, Так и не вспомнив стих свой позабытый: "И кровь луны — словами на могиле".