Соврати меня
Шрифт:
– Давай я лучше займусь чем-то более безопасным, – перекладываю её ногу себе на колени, мысленно уговаривая разбушевавшиеся гормоны успокоиться, но проблема в том, что они не слушаются. Видать, перевозбудились ещё во время танца.
На перемазанной засохшей кровью ступне обнаруживаю неглубокую царапину. Хитрожопый мозг тут же сигнализирует о необходимости обработать рану. Я наивно потворствую его прихоти и немедленно стягиваю с себя футболку, после чего подкладываю её под девичью пятку, чтоб ненароком не залить постель.
Сама пациентка мало интересуется моими манипуляциями. Подложив
Я усиленно пытаюсь направить энергию в противоположное русло, для чего приходится решительно вылить Маше на ногу оставшиеся в бутылке сто граммов "антисептика".
– Садист! – вскрикивает она, на мгновение трезвея, иначе не знаю, чем можно объяснить точность и силу удара здоровой ноги мне по челюсти.
Я как сбитая кегля валюсь рядышком. Моё лицо теперь находится чуть выше уровня покачивающейся в очередном приступе пьяного смеха груди. Вожделенные полушария настолько близко, что градус в крови подскакивает до небывалых высот, сигнализируя о необходимости логически завершить уравнение:
Он плюс она, плюс расстеленная постель – равно что?
"Спать... Спать. Спать!" – истошно вопит совесть.
"Не-а – потирает руки похоть. – зажигать до утра, чтоб потом было не так обидно умереть от похмелья"
– Сейчас свихнусь, – глухо констатирую я, признавая, что ситуацию нужно срочно спасать, пока организм в отместку не причинил мне такую боль в районе паха, что умереть от похмелья я попросту не успею.
– А я тебе правда нравлюсь? – вдруг робко спрашивает Маша, поворачиваясь набок, из-за чего её грудь мягко касается моего плеча. Это прикосновение ураганом проносится по венам и моментально ужимает мне штаны на несколько размеров.
В два счёта оказавшись сверху, вжимаю чертовку в матрас до скрипа пружин.
– Маш... не провоцируй...
Тонкие брови недоверчиво поднимаются кверху.
– Ты тоже что ли этого хочешь?
Да она издевается?! Уже не контролируя себя, с рыком задираю на ней майку и поочерёдно впиваюсь губами в сжавшиеся от возбуждения соски. Прикусываю один, оттягиваю другой, снова целую первый, втягиваю в рот второй...
Это мало походит на те ласки, которыми принято подготавливать романтичных до мозга костей девочек в тот самый сакральный первый раз. Как бы я ни старался, но я просто не умею быть нежным, поэтому крепко удерживаю свободной рукой скрученные над головой Маши запястья, пока второй напористо шарю по извивающемуся под собой юному телу, ещё сильнее вдавливая его в кровать.
– Потерпи... не будем торопиться, – веду носом вдоль бьющейся на шее жилки, вдыхая как можно глубже тёплый неуловимый аромат, и убеждаюсь,
Хрипло рассказываю ей на ухо, что именно мечтал сделать с ревнивой девчонкой, пока она в танце так безрассудно тёрлась о меня задом. Прямым текстом рассказываю, во всех подробностях: смачно, грязно. Аж самого продирает до мозга костей. При этом Машка так сладко и умоляюще подо мной стонет, что дышать становится совсем тяжело, а смутные проблески навязчивого "нельзя" меркнут, сметаемые не столько буйным темпераментом, сколько какой-то заполошной потребностью успеть отобрать, присвоить.
И всё-таки нужно отдать должное остаткам здравомыслия – в момент, когда мои пальцы поддевают резинку её шорт, осознание ударяет с такой силой, что цепенеет тело.
Даже если не принимать в расчёт, что Маша девушка друга – единственного, лучшего, верного, мать его друга – портить её так и сейчас абсолютно неприемлемо. Она достойна лучшего, несмотря на пылкий обоюдный энтузиазм. Хотя бы потому что малышка пьяна в дымину и завтра в лучшем случае вспомнит разве что, кто из нас двоих, я или Исаев, стал у неё первым.
Я никогда не заглядывался на Димкиных пассий, и никогда так низко не пользовался чужим состоянием. Так было, есть и будет. Хотя соблазн велик. Практически непреодолим.
– Хочу тебя, паучонок... Умереть как хочу. Но нельзя нам.
Резко отстранившись, сажусь к Маше вполоборота, натягиваю продезинфицированную вместе с её царапиной футболку и жду, когда пелена перед глазами немного сойдёт, а мышцы прекратят трещать от напряжения.
Глянув в раскрасневшееся растерянное лицо, молча поправляю на ней одежду и укладываю под одеяло. Поколебавшись, но всё-таки проиграв в итоге неравный бой дурости с разумом, быстро целую пушистые ресницы. Сухими они мне нравятся больше.
Скорость, с которой Машка засыпает, убеждает меня, что я всё сделал правильно. Она наверняка не отдавала себе отчёт в реальности происходящего, вот как улыбается безмятежно во сне. А я курю, сидя на подоконнике, и тяжело дышу, ругая на чём свет стоит свою несдержанность. Это тупик. Самый тупиковый тупик из когда-либо встававших перед моим беспечным лбом: и другу не уступить, и себе не присвоить. Теперь только холодный душ и навсегда заречься лазить в окна.
Глава 11. Не добивай меня
Дима
– Ну же... ещё чуть-чуть... давай, – тяну на себя ветку шиповника, балансируя на одной ноге. Каждая мышца в моём теле дрожит от дикого перенапряжения. Разъеденные потом царапины жутко зудят, но бледно-розовое пятно, размытое собравшимися на веках слезами, уже совсем близко. Вот-вот дотянусь. – Давай... давай... давай!
Кожа над бровью натягивается, поддетая впившимся до мяса шипом. Это старый разросшийся куст, высотой более трёх метров, с огромными загнутыми колючками, которые вонзаются так глубоко, что внутри меня, кажется, кричат все нервные окончания.