Шрифт:
Сухбат Афлатуни
Совращенцы
рассказ
Льет грязный дождь.
Туземный город разбухает, Скопцову то и дело приходится форсировать лужи и арыки. Сапоги квакают, как лягушки; ожидается насморк. Рядом, весь мокрый, бежит Груша, показывает дорогу. И охота сартам в такой дождь скандалить! Лицо у пристава рябое, глаза неопределенные. Походка тяжелая, как и положено по должности. По случаю праздника выбрит до самоварного блеска, только к чему этот блеск под такими струями?
Им открыли. Собачьим
Тут выглянуло женское лицо. Голое, без обычной на себе тряпки. Бледное, не местное. Под глазом — известное украшение.
А потом еще одно лицо, женское, и тоже не туземное.
Скопцов откашлялся.
1913 года апреля 27-го дня город Ташкент. Я, пристав 3 уч. г. Ташкента Скопцов, опрашивал сожительствующую в настоящее время с ташкентским сартом Сибзарской части Мир-Азимом Мир Татжибаевым крестьянку Саратовской губернии Аткарского уезда Александру Никифоровну Свободину, 16 лет от роду, которая объяснила, что девять месяцев тому назад при работах на виноградных садах в районе Ташкентского уезда она впервые познакомилась с Мир Татжибаевым. Приблизительно через месяц после знакомства она окончательно сошлась с ним и вскоре потом по уговору Татжибаева уехала с ним в г. Оренбург.
В Оренбурге они прожили полтора месяца, и там какой-то мулла по магометанскому обряду их перевенчал. С того времени она, Свободина, живет с Татжибаевым как его жена, исповедывает магометанскую веру и придерживается всем мусульманским обычаям.
Причиной перехода в магометанство ей послужил родной отец, который лет шесть тому назад отпал от православия и объявил себя магометанином. Теперь отец Никифор Абрамович живет неизвестно где. Мир-Азим-Татжибаев, которого она считает мужем, не склонял ее принудительным образом отпасть от православия. Вышла она за него в замужество по магометанскому обряду только потому, что убедилась, что человек он хороший и с ним она может безбедно просуществовать всю жизнь.
Вот тебе и яичко к Пасхе! Шел на сартовское безобразие, напал на саратовскую бабу. Сидит побитая, синяк ладонью маскирует да жеманничает сквозь сопли. В соседней комнате хнычет ее сестра.
И такие бабы не первый случай. Насыпало сюда переселенцев, думали, в Туркестане горы золотые, потом мык-мык без земли, у самих дети. Кого детей не могли насытить, стали тайком рассовывать по богатым туземцам, стыд и только.
— Подпиши!
— Чего?
— Слова, которые сказала.
Они в участке, в окне греет солнце, подсушивая натворенные дождем дела.
В носу пристава чесалось, словно туда забралась муха; чихнул, вытер простудную слезу. “Все от сырых ног, — поглядел на бабу. — Дура!”
— Крестик рисуешь? — заметил манер, которым подписалась.
— Крестик, — ответила баба и на всякий случай снова зарыдала.
— Что ж тебе в православии скучно было? Что ж ты от крестика-то... Что вздыхаешь?
— Да о сестре подумала…
“Сестру
Этот, сожитель ее, сидел на лавке и будто дремал. Обычный сарт, борода торчком, никаких красот. “Накормил ее. А она и влюбилась. А может, и любопытство детское толкнуло. “Интересно с черненьким!” Мозги-то еще несовершеннолетние...”
Поманил его:
— Менгя келинь!
Тот очнулся и заиграл желваками.
Спрошенный Мир-Азим Мир Татжибаев, проживающий в махале Парчибак, в собственном доме, объяснил, что с Александрой Свободиной он познакомился впервые в виноградных садах Ташкентского уезда, арендуемых Аванесовым. Склонила к знакомству сначала сама Александра, она стала усиленно за ним ухаживать и предлагала вступить с ней в любовную связь. Первое время он опасался каких-то неприятностей, но впоследствии решился. Но когда Свободина стала его уговаривать вступить с ней в магометанский брак, он этого обстоятельства напугался и уехал от нея в г. Оренбург. Но внезапно, недели через две прибыла туда Свободина. Никакой мулла их не венчал в Оренбурге, а какой-то грамотный татарин или сарт прочитал им молитву магометанского бракосочетания, и с того времени и живут как муж и жена. Свободина исповедывает теперь магометанскую веру и окончательно отпала от православия. Все это было сделано по добровольному желанию Свободиной, и он спрашиваемый ни к каким ухищрениям лести жениться на ней не прибегал. Имя и фамилию того человека, который читал молитву магометанского бракосочетания, он не знает и не может указать, где он живет.
Подпись сартовская.
“Соловей!” злился Скопцов, занося всю эту ерунду в протокол. В лицо Мир Татжибаева он уже не смотрел, устав от его наглого выражения. Наглого и опасливого, с морганием. Хотел даже приказать, чтоб не моргал. “Соловей какой! Сама, мол, на шею ему кидалась. А она сидит ему в синяках и подпевает”.
Скопцов вздохнул; от своей половины такой преданности он не наблюдал. “Потому что жестче с бабами надо. Кулак показывать иногда, чтобы не забывали, как выглядит”. И поглядел на свой солидный кулак; сарт заморгал еще чаще.
— Ну вот что... — начал Скопцов. И перебил себя чихом. “Заболею, — подумал, отираясь. — А! Гори все синим пламенем...”
Синее пламя разорвало небо.
Епархиальный противомусульманский миссионер-проповедник отец Елисей Ефремов раскрыл зонт.
По перепонкам зачастило, но не сильно. Дождь таял, не касаясь земли. Душно. Город растворился за спиной. Впереди, в очищенном воздухе, желтела степь. Кое-где еще облака, но вид их миролюбивый. Вдали красовались горы.
Отец Елисей ехал в Свято-Николаевский монастырь.
Лентой тянулись туркестанские тополя, с серебристой с испода листвой. Навстречу попадались сарты в пестрых халатах; охая на всю степь, тащились арбы. Иногда выглядывали две-три сартовские мазанки, с неизбежной чайханой и треньканьем двуструнного саза. В саквояже миссионера-проповедника трясся двойной бутерброд и обернутый “Туркестанскими ведомостями” Ф. Нитче “Так говорил Заратустра”, едкая книга.
В монастыре ждало дело сестер Свободиных.