Совок
Шрифт:
– Я эту методу, Вова, недавно в больничке придумал, – с серьезной миной оправдался я, – Времени было много, вот я и изучал УК с УПК. Так и додумался.
Надо было спрыгивать со скользкой темы и я вернулся к насущному.
– Давай, раскладывай, что ты там, у экспертов надыбал! – потребовал я.
– Все, как обычно. Порошок, смазка и коврики, – Вова полез в шкаф.
– А кошельки? А конфетные коробки? – нетерпеливо воскликнул я, так как мне были нужны именно эти девайсы.
– Какие кошельки, какие коробки, ты чего? – недоуменно обернулся Нагаев.
Оп-па! Похоже опередил я в своих пожеланиях суровую нынешнюю действительность. Получается, что химловушек с электрическими пиропатронами пока еще нет.
– Не бери в голову, про кошельки я на больничке слышал. Там в соседней палате областной эксперт лежал, он и рассказывал, – легко успокоил я Вову.
Забрав банку с порошком радомина, я направился домой, где через час должна была состояться очередная смычка города с деревней. То есть внутренних органов и судебной системы. Которая звалась Татьяной..
Глава 12
В Волжский я прибыл к десяти утра. В коридоре под дверью в кабинет топтались двое. Штепсель и Тарапунька. Штепселем была высокая сухопарая бабка с поджатыми в нитку губами, а роль Тарапуньки исполнял важный кругломордый коротышка в форме старшего лейтенанта милиции. Милицейский был в портупее и в хромовых сапогах. И, судя по белому шлему на голове, бабку привез он на мотоциклете. Метод дедукции и мое приглашение на две персоны, переданное вчера через Тиунова на этот час, помогли мне определить, что это и есть тот самый ст. л-т Лыба В.А. И утратившая по причине утонутия трех гусей гражданка Коростелева Т.И.
– Жди здесь, – велел я Лыбе В.А., – А вы, Таисья Ивановна, проходите, мы с вами чайку попьем! – вежливо пропустил я в дверь мосластую старуху.
Бабка, затравленно оглянувшись на фуфлыжника в хромочах, серой мышью прошмыгнула в кабинет.
– Присаживайтесь, Таисья Ивановна! – подвинул я ей стул и налил в стеклянную банку с торчащим в ней кипятильником воды из граненого графина. Старуха Коростелева примостилась на стул и сложила на коленях руки.
Таких женских рук я не видел уже давно. Крестьянские руки, с большими натруженными за десятилетия смуглыми кистями. С бугристыми венами и узловатыми пальцами. Такие же руки были у моей бабы Фени. Которая за никчемные палочки трудодней половину своей жизни отработала в колхозе. Начиная от самой коллективизации и включая все военные и послевоенные годы. Попасть в колхоз ей «свезло» в ту пору, когда те, кто был никем и, вдруг став всем, отобрали у них с дедом мельницу. Ту самую мельницу, которую дед Егор построил своими руками. Не украл, не приватизировал и даже не купил. Сам построил. На ней он самолично потом и батрачил сам на себя. От утренней темноты и до ночной. Десять ребятишек надо было как-то прокормить. Батрачил, пока ее не отобрали повылазившие из грязной мыльной пены ленинской революции швондеры и шариковы. И то незначительное обстоятельство, что построил сам и муку молол тоже сам, для жаждущего справедливости быдла весомым аргументом никак не показалось. Видимо, понимание о справедливости у них было какое-то своё, особенное. Исходя из той же справедливости, краснопузые ублюдки, еще совсем недавно презираемые в селе за никчемность и беспробудное пьянство, заодно свели со двора и корову, оставив десятерых детей без молока. Из этих десяти детей деда Егора и бабы Фени выжили всего пятеро. Уже потом, став взрослым и глядя уже на своих ребятишек, я однажды подумал, что родни в нашем семействе должно было быть гораздо больше. Вспомнил и содрогнулся от жуткой мысли, каково это, хоронить детей? Своих детей… И как бы я поступил на месте деда Егора по отношению к раковым клеткам ленинского помета, убившим моих детенышей и заодно уничтоживших империю. Но дед, имея на руках оставшихся ребятишек, вырезать красную плесень не пошел. Он пошел по окрестным деревням рубить людям дома и прочие постройки,
Пока я раскладывал на столе лыбинский отказной, в банке весело забулькал кипяток. Отодвинув бумаги, я достал из стола кулек с пряниками и занялся приготовлением чая. Бабка равнодушно наблюдала за моими действиями и время от времени вытирала губы уголками выгоревшего красного платка, повязанного на ее голове.
– Угощайтесь, Таисья Ивановна! – придвинул я к ней стакан и пряники, которые, за неимением тарелок, я двумя равными кучками разложил на протокольных бланках.
Коростелева смотрелана меня с опаской. Ни к чаю, ни к пряникам она так и не притронулась, а только еще сильнее поджала губы. Отчего-то не верила мне бабка.
– Чегой-то ты, сынок, шибко добрый? Мне вон этот, – она кивнула на дверь в коридор, – Участковый-то наш, он мне сказал, что ты меня оштрафуешь.
До меня дошло, что старуха Коростелева настороже и ждет от меня подвоха. Похоже, что бабка подозревает меня в каком-то изощренном коварстве.
– Вона как! А за что же это, бабушка, я тебя штрафовать должен? – опешил я.
– Знамо за что, за то, что я милицию своими кляузами от работы отвлекаю! – назидательно пояснила мне бабка, посмотрев на меня, как на недоумка.
Ай да Лыба, ай да сын собаки! Раздолбай в портупее вдруг стал мне несимпатичен. Даже с учетом его креатива и отточенных формулировок про погибель гусей.
– Нет, бабуль, не за тем я тебя пригласил. Я спросить тебя хотел, тебе твою пропажу как лучше вернуть, гусями или деньгами?
– Что-то не пойму я тебя, сынок, – бабка опять опасливо оглянулась на дверь, – Нашлись, что ль мои гуси? – подавшись ко мне, спросила она шепотом.
– Твоих гусей, Таисья Ивановна, давно уже съели, а вот за то, что милиция их не уберегла, она тебе пропажу и возместит. Ну так что, ты гусями свой убыток примешь или деньгами?
Бабка окаменела, а я с удовольствием отхлебнул «купчика» и куснул пряник.
– Ты, бабушка, чай-то пей! И пряники бери. Хорошие пряники! Или ты, Таисья Ивановна, брезгуешь моим угощением? – изогнул я бровь.
– Да господь, с тобой, сынок! Чего ж мне твоим угощением гребовать-то? – старуха поспешно взяла стакан и потянулась за пряником, – Это я оробела маленько. С утра приперся этот аспид, поехали, говорит, бабка, в районную милицию, штрафовать тебя будем, чтобы впредь не лезла со своей ерундой! – Коростелева мелко захрумкала, перемалывая глазурованную выпечку.
С Таисьей Ивановной мы, не сильно торопясь, под второй стакан чая сговорились, что завтра утром они с аспидом Лыбой поедут на базар и закупят там трех гусей. Тех, которых она самолично выберет. Потом, на обратном пути они заедут сюда и мы с ней опять почаевничаем. А уж после всего этого она мне подпишет одну ерундовую бумажку. Проводив заявительницу до дверей и пожелав ей на прощанье здоровья, я пригласил в кабинет участкового уполномоченного.
Старший лейтенант без спросу усевшись на стул, независимо зыркал по сторонам и старательно делал на лице уверенность.
– Ну, что, фальсификатор, доигрался? – поинтересовался я без какой-либо эмоции в голосе. – Не ту ты профессию себе выбрал, Лыба, тебе бы на эстраду надо было подаваться, а ты во внутренние органы зачем-то проник.
– Чего, это на эстраду? – оскорбился старлей, – Я два года подряд второе место в райотделе среди участковых занимаю! И в этом займу. А, может, и первое! Я в Ленкомнате на доске Почета вишу!
– Это хорошо, что висишь, это тебе зачтется. Ты обязательно Тиунова попроси, чтобы он тебе все твои достижения в характеристике для суда указал, – посоветовал я. – Пока тебя прокурор за яйца не подвесил!