Совершенство
Шрифт:
Апатия сковывает мышцы, опускает плечи, давит затылок и делает дыхание медленным и редким. Чертенок сказал бы взять себя в руки и вспомнить о том, кто я. Но теперь его нет, а на вопрос о том, кто я, ответить непросто.
Заставляю себя сделать несколько шагов и всё же бреду в сторону автобусной остановки, намереваясь ехать домой.
Вчера я чувствовала, что тону. Теперь я на самом дне. Нет друзей, нет денег, нет популярности, нет Нестерова. И даже чертенка, бывшего моим верным спутником последние десять лет, тоже
Зато есть инертность, тараканы, криминальный дом и жуткая собака по соседству. Кажется, в этом городе, глядящего на меня с укоризной окнами исторических двухэтажек, меня теперь вообще ничего не держит.
Дойдя до остановки, нахожу на скамейке пустующий уголок и сижу, невидящим взглядом уставившись перед собой. Автобусы проезжают один за другим, останавливаются, забирая желающих уехать. Мне ехать не хочется. Вообще ничего не хочется. Поэтому я сижу, слушая успокаивающее шуршание шин произведений японского автопрома.
У меня нет абсолютно никакого плана. Несмотря на то, что кожу на левой лопатке до сих пор пощипывает от новой татуировки, у меня нет того самого маяка, что осветил бы дорогу впереди, показал новый путь, который будет правильным. Нет ориентира. Да и желания искать его тоже нет.
Не знаю, сколько я так сижу. Час, два или даже три. Время, ускользающее обычно, как вода сквозь пальцы, замедляет свой ход. В голове и в сердце — пустота, словно там разверзлась зияющая черная дыра, без конца, края и вообще каких бы то ни было границ.
Прокручиваю в памяти события последних недель. Вижу саму себя словно со стороны и легко подмечаю все свои ошибки, неверные шаги и неправильные решения. Каждое из них теперь словно подсвечено фонариком. За некоторые становится стыдно.
Завороженно смотрю, как в воздухе лениво кружатся невесомые хлопья тополиного пуха на фоне привычной серости улиц. Сознание медленно плавится от духоты, городской шум сливается в один нераспознаваемый гул.
Прихожу к мнению, что за черной полосой обязательно должна последовать белая, как у зебры, стараясь не думать о том, что после этого полагается снова черная, а потом хвост и то, что под ним.
Просто дождусь белой полосы. Найду в себе силы, чтобы оттолкнуться от дна и плыть к свету. К расплывчатым мечтам о светлом будущем в далеком городе, где красиво, светло и спокойно, где нет туманов и мороси, люди приветливые и улыбчивые, и волосы не завиваются от влажности.
Но моя светлая полоса оказывается черным трехсотым Лэнд Крузером, возникшим темным пятном прямо перед остановкой. А сфокусировав расплывшееся зрение я понимаю, что этот Лэнд Крузер мне знаком, как и Нестеров, которого теоретически не должно здесь быть.
Я даже моргаю несколько раз, чтобы удостовериться в том, что это не галлюцинация от жары. Но Марк реален. В черной рубашке с красиво закатанными рукавами и брюках. В до блеска начищенных туфлях и с идеально
Удерживаюсь от того, чтобы коснуться его пальцами, к тому же он сам останавливается передо мной, давая удостовериться в собственной реальности.
Встаю со скамейки, но всё равно вынуждена смотреть на него снизу вверх из-за разницы в росте. И его взгляд мне не нравится. В нем жалость и сочувствие. Черт.
И оттого, что после этого слова мое левое плечо остается пустым, внутри становится ещё тоскливей.
— Поехали, — глухо произносит Марк, двумя пальцами вытирая слезинку с моей щеки, которую я почему-то даже не почувствовала.
Он улыбается, но как-то невесело. И наряду жалостью это бесит.
Всхлипываю, отрицательно качая головой:
— Никуда я с тобой не поеду, Нестеров.
— Почему? — кажется он не удивлен.
— Да у меня миллион причин! Но главная — ты до сих пор с Лаурой! И не позвонил бы мне! И чуть не посадил в тюрьму моего брата! И ещё…
Марк перехватывает запястье, которым я возмущенно жестикулирую, и обрывает гневный монолог словами:
— Я не с Лаурой. Ты сама добавила меня в черный список. И если кто-то и делает что-то для того, чтобы Аверин не сел в тюрьму, то это я.
На остановку постепенно стекаются люди, становящиеся невольными свидетелями нашего разговора.
— Почему я должна доверять тебе? Я, как и ты, предпочитаю верить своим глазам!
— О чем ты?
Водитель подъехавшего к остановке автобуса громко сигналит, потому что Лэнд Нестерова, с мигающими аварийными огнями, занимает маршрутную полосу.
— О том, что у меня есть ваше совместное фото. К тому же, в «Лжи» вы тоже были вместе, станешь отрицать?
— Не стану.
Автобус сигналит снова. И Марк добавляет:
— Нам нужно поговорить. Поехали, милая.
Это запрещенный прием. От этого «милая» которое раньше так раздражало, сейчас теплеет в душе, потому что он произнес эту фразу неожиданно мягко. Как и от крохотной надежды на то, что Марк сможет объяснить мне присутствие Лауры в «Лжи» и на фото.
Видя, что я не стану сопротивляться, Нестеров приобнимает меня за плечо, к счастью, за правое, потому что левое всё еще нещадно жжет. Ведет к машине и, как всегда, галантно открывает передо мной дверцу переднего сиденья.
— Почему ты не улетел? — спрашиваю я, когда он устраивается рядом в кресле водителя и переключает рычаг коробки передач.
Нестеров внимательно следит за дорогой, выезжая с маршрутной полосы и не смотрит на меня. Ловлю себя на том, что рассматриваю его, впитываю каждое движение. То, как хмурится, как крепко и уверенно держит руль и закусывает губу, как убирает со лба мешающую темную прядь.