Совершенство
Шрифт:
– Нет. – А ведь должен бы. И ему хочется продолжить, рассказать ей о школе, об окружающих ее легендах, про «ходоков» и про то, что, может быть, она – одна из них, и спросить, может, все они – пленники внутри школьной ограды? Уж конечно, он должен быть напуган. Но прямо сейчас, когда он с ней рядом так близко, что можно прикоснуться, все, что он чувствует – облегчение и ту странную, пьянящую тягу к ней.
Внезапно просто идти рядом – уже недостаточно.
– Возьми меня за руку, – просит он.
Она обхватывает его ладонь своими длинными пальцами:
Он поднимает на нее взгляд и видит, что глаза у нее закрыты и что она прикусила губу.
– Что-то не так? – спрашивает он. – Тебе больно?
Она распахивает глаза – водовороты зеленого и красновато-коричневого: желание и радость.
– У тебя бывало когда-нибудь, вот ты в бассейне, а потом прыгаешь прямо в горячую ванну?
Колин смеется. Ему в точности знакомо чувство, которое она описывает: яркая вспышка ощущений, потрясающих, но настолько интенсивных, что кажется, будто нервные окончания поджариваются.
– Ага. И как потом все успокаивается, и становится просто приятно жарко, вместо: «о-Господи-да-как-жарко».
Она кивает.
– Вот я и жду, когда все успокоится. – Ее веки смыкаются опять. – Но этого не происходит. Когда ты касаешься меня, это как первый момент после прыжка в ванну, и он не проходит. Такое огромное облегчение, что даже дышать трудно.
Сердце Колина грохочет, бьется о грудную клетку. Она неуверенно протягивает руку, дрожащим пальцем прикасается к кольцу у него на губе.
– Больно было?
– Немного.
– Металл холодный, наверное, – шепчет она, и он ловит себя на том, что тянется к ней. – На что это похоже?
– Для меня или для тебя? – спрашивает он, улыбаясь во весь рот.
Глава 11
– Для меня, – отвечает она и кончиком пальца касается холодного металла.
– Обхватите руками обе трубы, – сказал учитель. – Холодное и горячее в сумме дадут обжигающее ощущение.
Вскрикнув, она отдернула руки и подняла на учителя удивленный взгляд.
– Часть рецепторов кожи ощущает тепло, часть – холод. Когда противоречивые сигналы поступают в мозг, он трактует их, как сильный жар. Эта форма восприятия называется «парадоксальное ощущение тепла».
Воспоминание настолько яркое – и ощущение от прикосновения тоже, – что Люси еле удерживается, чтобы не вскрикнуть, и отдергивает палец.
Кольцо Колина было холодным от ветра, а его кожа – горячей, и, как с теми трубами, прикосновение его губ, казалось, обожгло ей пальцы. И, хотя она знает, что у эксперимента с трубами есть научное основание, объяснить то, что только что произошло между ними – невозможно. На мгновение – какие-то несколько секунд – ей показалось, что воздух между ними воспламенился.
Колин сглатывает; кажется, он не в силах оторвать
Люси знает, что это будет не первый ее поцелуй, она знает даже, что уже не невинна, но это просто невозможно ни с чем сравнить. Воспоминания о тех бледных прикосновениях тускнеют в сравнении с яркостью ощущений от его кожи. Но подобная реакция настораживает ее. Если простое прикосновение пальцев к его губам вызывает настолько острые ощущения, что же будет, если они поцелуются по-настоящему? Ей страшно, что она может просто не справиться с волной впечатлений. Поэтому она отворачивается и идет дальше по тропинке, закрыв на секунду глаза, вызывая в памяти, смакуя холод металла и жар его дыхания на кончиках пальцев.
Она успевает сделать несколько шагов прежде, чем Колин догоняет ее. Если ее реакция его удивила, парень ничем этого не показывает, и они продолжают идти дальше в молчании. Каждые несколько шагов пальцы Колина задевают ее руку. Наконец, он бросает свои ухищрения и опять берет ее за руку. Очень осторожно, как в тот первый раз.
Наклоняется, чтобы заглянуть ей в глаза.
– Все в порядке? – спрашивает он самым трогательным образом, умудряясь выглядеть одновременно решительно и неуверенно. Она может только кивнуть – его прикосновение ошеломляет ее. Его рука на ощупь такая горячая и живая – она будто физически чувствует каждый удар его сердца по пульсации крови в жилах под ее пальцами.
Он широко улыбается:
– Значит, ты не можешь уйти с территории школы – но где же ты живешь?
Люси показывает ему свое скромное жилище, и на нее производит впечатление, что его, кажется, совсем не шокирует, что она обитает в заброшенном сарае за школой. Она зажигает маленький газовый светильник в углу, раскидывает руки в стороны, почти касаясь стен:
– Вот он, дом родной.
Он садится на перевернутое ведро, для чего ему, при его росте, приходится сложиться чуть не в трое; она садится на другое и говорит – рассказывает ему все, что она помнит. Разрозненные фрагменты воспоминаний об ее человеческой жизни случайны и бессмысленны, но он слушает так, будто каждая история – это часть чего-то большего. Когда она переходит к рассказу о том, что помнит с тех пор, как очнулась на тропинке, она замечает, что его лицо словно накрыла тень, будто ему грустно от того, что от ее прошлой жизни осталось так мало. Но ее воспоминания о нынешней жизни настолько выигрывают, что она относится к ним, как к чему-то драгоценному. Привалившись спиной к покосившейся стене сарая, он смотрит и слушает.
Она рассказывает ему, как сидит на школьном дворе и смотрит на тех, кто спешит мимо, совершенно не испытывая к ним зависти, только чувство, будто она чего-то ждет. Рассказывает, что совсем не ощущает стремления найти родителей, хотя они, может быть, еще живы, и что эта странность ее беспокоит. Любая другая на ее месте, конечно, хотела бы повидать родных? Отправилась бы, наверное, прямиком к ним?
Заканчивает она просто:
– Я сказала тебе, что умерла. Ты сорвался. А я бродила вокруг, заставляла себя держаться подальше от школы, а потом… Ты пришел и нашел меня. Конец.