Соверен
Шрифт:
— Это корабельный крысолов, — с ухмылкой пояснил Барак.
Тамазин сморщила свое хорошенькое личико и поспешно отвернулась.
— Знаешь, чем особенно хороша его работа? — легонько толкнув ее в бок, спросил Барак.
— Не знаю и знать не хочу.
— Он ест крыс, которых поймает. Для крысоловов эта дичь — наилучшее лакомство.
— Иногда ты бываешь невыносим, — возмутилась девушка.
— А что я такого сказал? Разумеется, свежее крысиное мясо лучше черствых сухарей, которые едят другие матросы.
Я
Солдаты подвели арестанта к перилам. Остановившись, он устремил взгляд в море. Солдаты следили за каждым его движением, готовые пресечь попытку броситься за борт. Сержант Ликон, пользуясь возможностью, глубоко дышал, наполняя грудь свежим морским воздухом. Редвинтер, заметив меня, приблизился.
— Добрый день, мастер Шардлейк.
Путешествие явно пошло ему не на пользу. Отросшие волосы и борода утратили холеный вид, он побледнел и выглядел утомленным. Постоянно находясь в обществе заключенного, тюремщик и сам страдал от духоты и отсутствия движения. Трудно было поверить, что передо мной тот самый холеный франт, с которым я некогда встретился в замке Йорка.
— Добрый день, мастер Редвинтер. Надеюсь, скоро мы окажемся в Лондоне.
— Вряд ли, — возразил он, взглянув на паруса. — При таком ветре нам придется тащиться бог знает сколько. Я слышал, капитан говорил, что в это плавание от него отвернулась удача. И на то есть причины.
— Моряки излишне подвержены предрассудкам.
— Быть может. Так или иначе, через несколько дней мы прибудем.
Губы его искривила столь хорошо мне знакомая издевательская ухмылка.
— Наш драгоценный сэр Эдвард наконец окажется в Тауэре, где ему предстоит множество развлечений.
— Он здоров?
— Вполне. Представьте себе, когда я сказал ему, что Спарн-Хед исчез из виду, он рыдал, как дитя. Причитал, что больше никогда не увидит свой ненаглядный Йоркшир. Я сказал ему, чтобы не расстраивался попусту. Может статься, голова его еще побывает в Йорке — в качестве украшения городских ворот.
— Впервые встречаю человека, которому совершенно неведомо сострадание, — бросил я.
— Для того чтобы хорошо исполнять свои обязанности, сострадание мне ни к чему, — усмехнулся Редвинтер. — Как-то раз вы назвали меня безумцем.
При этих словах в глазах его мелькнули злобные искорки, и я вновь осознал, как глубоко сумел его уязвить.
— На это я вам вот что скажу. Безумен тот тюремщик, который проливает слезы над изменниками и предателями. Отвратителен слюнтяй, не способный исполнить предназначение, данное ему Господом.
— Неужели Господь предназначил вас для того, чтобы терзать и мучить других людей?
— Для
Редвинтер смотрел на меня с презрительным недоумением, словно удивленный тем, что я не понимаю столь очевидных вещей.
— Вы что, не читали Ветхий Завет? Там на каждой странице битвы и кровопролития! Господь устроил этот мир так, что люди должны убивать друг друга. Король это понимает и потому не боится замарать руки в крови.
— А разве в Писании не говорится о том, что кроткие наследуют землю?
— Лишь после того, как сильные духом уничтожат всех врагов истинной веры.
— И когда же это произойдет? После того, как на воротах Йорка будет выставлена отрубленная голова последнего паписта?
— Возможно. Для того чтобы восстановить в этом мире порядок, необходимо быть сильным, мастер Шардлейк. Сильным и безжалостным. Таким же, как наши враги.
Я отвернулся, утомленный бессмысленным спором. К нам приблизился сержант Ликон.
— Добрый день, мастер Шардлейк, — приветствовал он меня, метнув на тюремщика исполненный неприязни взгляд.
— Добрый день, сержант. Я только что беседовал с Редвинтером, — сообщил я, понизив голос. — Как-то раз я назвал его безумцем. Похоже, с тех пор его безумие лишь усугубилось.
— Сэр Уильям, похоже, тоже так думает, — кивнул сержант, не сводя глаз с Редвинтера, который стоял в стороне, облокотившись на перила. — По крайней мере, он сказал, что отныне главную ответственность за арестанта несу я. Он больше не доверяет Редвинтеру. Это и понятно — в Йорке тот не справился со своим делом и допустил, чтобы арестант отравился.
— Редвинтер, как и все жестокие люди, не слишком умен. Поэтому заключенному удалось его перехитрить.
— Самое обидное для Редвинтера — потерять власть. Иногда он смотрит на меня с такой злобой, словно хочет убить, — заметил Ликон.
— К счастью, скоро мы окажемся в Лондоне и сможем избавиться от его общества, — сказал я. — А как себя чувствует Бродерик? Редвинтер сказал, он рыдал, когда йоркширский берег исчез из виду.
— Да, это правда. Но с тех пор он затих и редко произносит хоть слово.
Сержант замешкался, словно не решаясь что-то сообщить.
— Когда он увидел вас, он попросил разрешения поговорить с вами хотя бы минуту, — произнес он наконец.
Я посмотрел в ту сторону, где стоял Бродерик. Тот, не замечая солдат, задумчиво глядел на море.
— Я готов поговорить с ним.
— Отойдите-ка от заключенного на несколько шагов. Он никуда не убежит, — обратился Ликон к своим людям.
Солдаты выполнили приказание.
— Малеверер дал мне под начало двух безнадежных болванов, — пожаловался сержант. — У обоих одно на уме — как бы напиться до бесчувствия. Мне уже пришлось отобрать у них деньги.