Соты
Шрифт:
Обстановка внутри вокзала была весьма удручающая: краска давно сошла со стен и потрескавшегося потолка, по стенам развешаны громадные картины в вычурных рамах. Начальство станции имело стремление облагородить строение, вот только наличием вкуса художник и покупатель были обделены обоюдно. И все же в этой унылой разрухе, холодных ржавых лавках и царившей промозглости был свой исконно русский колорит. Я примостилась подальше от выбитого окна и задумалась. Автобус отправится только в четыре утра, так что придется скоротать пару часов с журналом, предусмотрительно купленным у проводницы.
Время тянулось, скудно отсчитывая десятки минут, медленно, но верно приближавших меня к появлению спасительного транспорта.
Когда-то давно, по моим меркам это действительно было давненько; лет так девять – десять назад, я проводила в этих местах все свободное время. Школьные каникулы проходили только в Бурых Веточках. До школы я жила здесь от весеннего ледохода до осенних морозов и первых буранов. Жили мы с бабулей, которую вместе со мной «ссылали в Сибирь» до наступления заморозков. В плохую погоду даже вдвоем или втроем, когда к нам наведывался дедуля, было достаточно тяжело. Ежедневная топка русской печи и умывание ледяной водой заставляли мечтать о благах цивилизации. А теперь…
В ностальгии по прошедшим годам дорога пролетела незаметно. Ветхий автобус остановился в селе, выпроваживая ночную пассажирку на холод. Подхватив рюкзачок и попрощавшись с водителем, я выбежала на леденящий тушку мороз.
Автобусная остановка находилась в самом центре села, которое пока дремало. Единственными «живыми» существами оказались местные собаки, вдохновенно облаявшие чужестранку и тут же убежавшие куда-то по собачьим делам. Магазины были закрыты, и я решила, что прогуляюсь до них ближе к полудню. Я дотопала до окраины, вышла на основную дорогу и зашагала по направлению к Веточкам. Идти предстояло несколько километров, но по сравнению с пройденным расстоянием это было рукой подать. Врубив на всю громкость мобильный и порадовавшись, что ори не ори – все равно никто не услышит, я стала подпевать незамысловатой песенке, доносившейся из динамика.
Вокруг было еще темно, но над деревьями уже появились первые признаки рассвета. На земле еще тут и там виднелись снежные островки, и сырость заставляла ежиться от холода. Ветер дул во все стороны вольной души, гоняя колтуны по полям и заставляя ветки деревьев прижиматься друг к другу. Окончательно продрогнув, я ускорила шаг, и из-за поворота наконец показались знакомые домики, покосившиеся еще до моего рождения.
По счастливому стечению обстоятельств наше жилище расположилось в самом центре деревушки. Во дворе был глубокий чистый колодец, а чуть левее него – маленький пруд, в котором детвора обычно ловила карасиков и водомерок.
Я скинула скарб на крыльцо, дрожащими замерзшими руками засунула в скважину ключ и со второй попытки сняла тяжелый замок. Будто обидевшись за долгую разлуку, дом встретил сыростью и промозглыми сквозняками: внутри было не теплее, чем снаружи. В основной части дома стояли кровати, большой круглый стол и огромная русская печка, потрескавшаяся и облупившаяся. К удивлению, она не вызвала у меня брезгливости, а только напомнила о старинных сказках. Невольно всплыли картинки из детства. Разбросанные куклы, поездки на велосипедах и, конечно, синяки и ссадины – вечные спутники игр деревенских мальчишек и девчонок.
Придышавшись, я решила, что расстегивать куртку не имеет смысла, тем более что поиски дров для печки закончились разочарованием: ни дощечки! Пришлось тащиться к отсыревшей поленнице. Вот тут-то я и прочувствовала очевидную проблему: поленья были огромными и вряд ли могли разгореться, а умение орудовать топором не входило в стандартную школьную программу.
Помощи не предвиделось. Пришлось нацепить валявшиеся на полу перчатки, ухватить здоровенный топор и вместе с чурбачками
Пока я старалась, уже окончательно рассвело и желудок напомнил, что неплохо бы подкрепиться. Идти обратно в село не было ни сил, ни желания, так что, решив проверить благосклонность госпожи Фортуны (ха-ха!), я полезла рыскать по всем погребам и возможным заначкам. Парадоксально, но в этот раз повезло: удалось раздобыть целый мешок картошки, правда, слегка проросшей и неаппетитно заляпанной грунтом. Кроме того, мне достались несколько крупных банок с крупой, предусмотрительно спрятанных бабулей в двадцатилитровый бидон, чтобы и плесень не завелась, и мыши остались голодными. О существовании мышей даже думать было страшно. Оставалось лишь уповать на то, что от тоски или голода они сбежали в город.
Остаток дня был потрачен на растопку печи, уборку и приготовление каши. В комнате становилось все теплее и уютнее, и к вечеру я смогла снять куртку и сменить кроссовки на тапочки. Каша, на удивление, почти не сгорела. Я вытащила ее из печки вслед за сковородой с картошкой. Естественно, моя светлость прижгла себе пару пальцев о чугунок, но это была «малая кровь»: устанавливать баллоны с газом я побоялась. Взлет в воздух вместе со всем деревянным никак не входил в мои планы.
Наскоро умывшись и ополоснув руки ледяной водой, я уселась у печки. День заканчивался, и было даже непонятно, как я умудрилась потратить столько времени на казавшиеся простыми дела. За окном бушевал ветер, нагоняя тучи и заслоняя вышедшую на пост затуманенную луну, а в печке приятно потрескивали поленья, наполняя комнату запахами старого дерева. Успокоившись и устроившись в огромном кресле-качалке перед огнем, я стала вслушиваться в тихую музыку наступившего вечера. На душе стало спокойно, как никогда за последние месяцы. Привычка засыпать и просыпаться под шум проспекта может заставить забыть о том, что бывают такие умиротворяющие ночи…
Я решила продлить удовольствие и полезла в рюкзак за журналом, но наткнулась на что-то жесткое. К своему удивлению, я вытащила на свет книгу давешнего знакомого, который так рьяно втюхивал мне литературу для поисков себя и всего остального. Вот настырный! Пролистав несколько глав и убедившись, что это действительно бред сумасшедшего, я отложила книгу на приступ печки, чтобы разжечь в следующий раз огонь. Совесть молчала, хотя о подобном кощунстве я помышляла впервые.
Читать было абсолютно нечего. Пришлось забираться на печку, где были разбросаны старые газеты и фолианты, за нечитабельностью отправленные в ссылку. Классика перемешалась с потертыми детективами в тонких обложках, тут же валялись и детские сказки, которыми убаюкивали меня и остальную родню из поколения в поколение. Теперь же они смотрели с немым укором, растрепанные и пожелтевшие от небрежного детского обращения и собственной старости.
Я увлеклась одной из картинок из сказок Андерсена, оперлась о хлипкую стопку и сдвинула ее в сторону. Одна из книг вылетела из общей груды и шлепнулась на пол. Беглянкой оказалась моя давняя знакомая – потертая брошюра, сшитая вручную. Когда-то я вытащила ее из газет и хвороста, приготовленных для растопки бани. Давно не виделись. По краям книжка была обожжена, но страницы еще силились держаться друг друга. Тогда мне было лет шесть, и я подумала, что, наверное, это очень древняя книга, по которой можно понять то, что происходило множество лет назад. Но, так и не сумев докопаться до сути, мы с подругами закинули ее подальше: все равно ничего не понять. Может, теперь?