Сотник
Шрифт:
— Собирай свою сотню, Петро. После совета отправимся к эмиру. Вопросики к нему у меня появились, к морде басурманской, ни дна ему, ни покрышки!
* * *
Первое, что меня поразило в летней резиденции эмира в нескольких верстах от города — это пруд, которому попытались придать более-менее правильную форму. Не бассейн, конечно, но с проточной водой, поступавшей по каналу от Зеравшана. Страшно вообразить, сколько кишлаков без нее осталось, и все для того, чтобы жены Хайдара в ночной темноте могли освежиться, не снимая халатов. Восток — дело тонкое, Петруха…
Эмир был молод, доброжелателен
— Я лично из Петербурга привез, подарок императора, — шепнул нам Ишмухаммад, выступавший в роли переводчика и гида. — Все для дорогих гостей!
Взгляд его тревожно бегал. Он не знал, чем закончился наша встреча. Моя сотня довольно грубо вытеснила за пределы резиденции дворцовую охрану. Пытавшемуся качать права их командиру, караул-беги, я без долгих разговоров треснул в лоб рукоятью кинжала. Его, залитого кровью и лишившегося сознания, унесли испуганные подчиненные. Их набирали из знатных узбекских семей — избалованные сыночки, а не бойцы.
Платов не вмешивался. Даже похохатывал, глядя на наше самоуправство. И ждал реакции эмира. Но повелитель Бухары был само спокойствие. И радушие. Словно давно для себя решил сдаться на милость победителей, не волнуясь о своей судьбе. Исламский фатализм во всей красе. Иншалла! Что предначертано Аллахом, то и сбудется.
Но, быть может, эмир все заранее просчитал: и «восстание» в Бухаре, как нам объяснили городские события, и гнев парванчи урусов, и осознание русскими завоевателями того факта, что эмират не Хива, что почти миллион ее жителей — это такой фактор, с которым нельзя не считаться. И что с ним, с Хайдаром, придется договариваться, хотим мы того или нет. А если попытаемся, как в Хиве, поставить на его место зиц-председателя, то вряд ли выберемся отсюда живыми. В его вежливой улыбке, томных жестах, изысканных фразах с использованием стихотворных двустиший проскальзывал жирный, как узбекский плов, намек: мы нуждаемся друг в друге!
Беседа атамана с эмиром текла совсем не по тому сценарию, который, я уверен, наметил себе Платов. Очень быстро стихли гневные нотки в речи атамана, пришел черед неторопливой беседе. Мы прибыли под самый вечер, солнце давно закатилась за горизонт, в темно-синем ночном небе Бухары ярко сверкали звезды и созвездия — такие близкие, такие непохожие на те, что светят на Дону. Яркий свет полумесяца спорил со светильниками, расставленными слугами по углам, и пытался ворваться в комнату, где тихо беседовали эмир и атаман, попивая чаек из красивых, надраенных мельчайшим песком чашек. Чашка за чашкой — счет им уже перевалил за десяток.
Я не особо прислушивался, ибо Платов приказал постоять в сторонке, у окна. Хотя, конечно, любопытство меня распирало. О чем они договариваются? Чего хочет добиться генерал-майор русской службы? Или уже не генерал, а некто больший? Что у него в голове, у моего любимого, чего греха таить, командира? Каким он видит будущее? Свое, наше, похода… Сейчас, я уверен, оно решалось.
Задумавшись, я отвернулся к окну и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Буквально в сотне метров от дворца, скорее похожего на большой сарай, рос большой карагач, на его ветке сидел бородатый человек в чалме и прямо на моих глазах прилаживался к ружью, направив его в нашу сторону.
(схема старой Бухары. Под цифрой 5 крепость Арк. Пунктирные и сплошные
(гравюра 1840-х годов. Как видно, в те годы Арк выглядел совсем не так презентабельно, как в нынешнее время после многочисленных реставраций. Нужно также иметь в виду, что во время захвата Бухары войсками М. Фрунзе в 1920 г. Арк подвергся жестокой бомбардировке, включая воздушную, и многие здания были уничтожены, а старинные здания на Регистане были снесены в ходе реконструкции)
(современный вид Арка сверху для общего понимания)
Глава 9
Бухара, караван-сарай Ахмаджон, 5 июля 1801 года, за два дня до прихода русских.
В столице эмирата, под извечно серым от пыли небом, любой день мог обернуться либо благословением, либо проклятием, и эта неопределенность витала в воздухе плотнее, чем запах пережаренных кебабов. А сейчас, когда стала известна новость о приближающихся урусах, и подавно все пребывало в смятении. Дневная суматоха, что бурлила на узких, кривых улочках, к вечеру стихала, уступая место осторожным шагам случайных прохожих и тревожной тишине, нарушаемой лишь далеким лаем собак да редкими возгласами торговцев, спешивших распродать остатки товара. Медраим-Ага из Кундуза, давний гость этих земель, предпочитал сумрак, где тени играли в свои собственные игры, скрывая истинные намерения и лица.
Чайхана в недавно возведенном караван-сарае, которую Медраим избрал для встречи, была одной из сотен подобных заведений, приютившихся в лабиринте древнего города. Она не выделялась ничем особенным — низкие потолки, закопченные стены, продавленные подушки, разбросанные по циновкам на полу, и вечно бурлящий самовар, извергающий облака пара, смешанного с ароматом чая. Тем не менее, здесь царила атмосфера, которую не купить ни за какие деньги — чувство уединенности. Его требуют торговые дела, и в чайхане хватало ниш-келий, где можно было укрыться.
Медраим сидел со своим гостем в самом дальнем углу, куда почти не достигал свет от единственного масляного светильника, подвешенного к потолку, растворяясь в плотной дымке. Ему было важно, чтобы их не видели, не слышали, чтобы даже мысли, казалось, потонули в этой вязкой полутьме. Город был неспокоен, и это ему нравилось. Улемы мутили народ, пятничная молитва так и вовсе чуть не превратилась в городской бунт. И это было хорошо! Тревожность — благодатная почва для тех, кто сеет ветер, ожидая бури.
Его собеседник, невзрачный человечек в поношенном халате и потрепанной чалме, сидел напротив, ссутулившись, словно стремясь стать еще меньше. Его лицо было изрезано морщинами, словно древняя карта изрытых арыками земель, а глаза, казалось, никогда не видели яркого света, привыкшие к сумеркам. На таком лице трудно было прочесть что-либо, кроме вечной усталости и готовности слиться с любой стеной. Подобные люди, неприметные, словно камни под ногами, были идеальными инструментами. Они не привлекали внимания, не вызывали подозрений и растворялись в толпе так же легко, как капля воды в песке. Медраим-Ага знал репутацию этого наемного убийцы, слышал истории о его бесшумности и меткости, потому выбрал именно его.