Сошедший с рельсов
Шрифт:
– Ладно, Чарлз, – продолжал Васкес. – Ты правильно поступил. Еще увидимся…
Ему то ли не терпелось, чтобы ушел я, то ли он сам спешил покинуть это место.
– Ее я забираю с собой, – заявил я.
– Разумеется. На кой черт мне сдалась твоя сучка?
Лусинда по-прежнему ничего не говорила. Ни единого слова.
– Теперь сиди-ка ты дома, – посоветовал Васкес. – На своем Лонг-Айленде. – В руке он держал мой кейс. – Сделай одолжение. И чтоб без идиотских глупостей. Не то что в прошлый раз. Меня все равно
И ушел.
Я стоял и слушал, как затихают на лестнице его шаги. Тише, тише. Тишина.
«Я… переезжаю».
Я ему поверил, но, может быть, только потому, что хотел поверить. Или Васкес все-таки понимал, что пускать кровь можно до определенного предела? Пока не наступит смерть.
– Я решила, на этот раз он меня убьет, – тихо прошептала Лусинда. Она смотрела в одну точку у меня над головой. Даже в темноте было заметно, как она трясется. И еще бросалась в глаза кровь на внутренней стороне бедра. – Он приставил пистолет к моему виску, велел молиться и спустил курок. А потом… ну, сам знаешь…
– Я отвезу тебя в больницу, а потом пойду в полицию, – сказал я.
– Шел бы ты отсюда, Чарлз, – ответила Лусинда.
– Ему это не сойдет. То, что он делает с тобой. Это перебор. Поняла?
– Уходи, Чарлз.
– Пожалуйста, Лусинда. Нам нужно обо всем рассказать. И тогда…
– Убирайся! – На этот раз она закричала.
И я ушел. Убежал. Вниз по лестнице, к выходу, к ждущей меня машине, испытывая одно определенное всепоглощающее неправедное чувство.
Потрясающее облегчение.
Сошедший с рельсов. 28
Я надеялся около двух недель.
Надеялся, что все позади. Что теперь все в порядке, что меня испытывали – испытывали жестоко, словно Иова, но, в конце концов, все кончилось.
Да, в эти дни мне было трудно смотреть Анне в глаза, зная, что исчезли те деньги, которые я с таким трудом для нее накопил. Что рухнул бастион, который я возводил против ее хитроумного и коварного врага.
И на Диану смотреть было тяжело. Она в меня верила – может быть, в последнее, во что верила на земле, – а я так распорядился ее верой.
Больнее всего было думать о тех, кого я видеть не мог, например, о Лусинде. Ее я подставил не раз, а дважды. И об Уинстоне, кого прямиком отправил в могилу.
Их образы не давали мне покоя, словно бедствующие дети. «Взгляни на меня… взгляни», – слышал я и старался этого не делать. Пытался упрятать Уинстона туда, где он стал бы недоступен моему внутреннему взору, и не мог. Получал корреспонденцию или читал репортаж о зимнем бейсбольном матче и воспринимал их, как привет от него. Я вспоминал, где оставил его лежать. Закрывал глаза, но картина никуда не уходила. Как фотовспышка, прожигала веки.
Но все-таки я надеялся.
Надеялся, что Васкес сказал правду. Понял, что колодец пересох, и нет смысла
И еще я надеялся, что восстановлю фонд Анны. Посредством неустанного постоянного надувательства при помощи студии «Ти энд ди» приведу его в прежнее состояние. До того, как он может понадобиться. До того, как кто-нибудь заметит пропажу денег.
Две недели я тешил себя такими надеждами.
А потом в моей приемной появился человек. Об этом мне сообщила Дарлен.
– Что за человек? – спросил я.
– Детектив, – ответила секретарша.
Я вспомнил Дика Трейси – персонажа из воскресных комиксов. В детстве я лепил его из пластилина, а потом растягивал в разные стороны.
– Детектив? – переспросил я.
– Д-да.
– Скажите ему, что меня нет.
– Вы уверены?
– Да, Дарлен, уверен. – Я подпустил в голос немного раздражения, чтобы скрыть мои истинные чувства. А чувствовал я – да, страх.
– Хорошо.
И детектив ушел.
Но на следующий день он заявился вновь.
Я увидел его сразу, как только вышел из лифта.
– Мистер Шайн?
Я кивнул.
– Детектив Паламбо, – представился он. Прямо как в кино или по телевизору.
У него оказался нью-йоркский выговор, абсолютно наигранный, от которого коробит в темноте кинозала. Но именно так говорил детектив Паламбо. Зато вид у него был далеко не экранный – двойной подбородок и живот, не знакомый с тренажером. И значок он носил настоящий.
– К вашим услугам, – сказал я, изображая законопослушного гражданина, всеми силами стремящегося помочь офицеру полиции при исполнении.
– Я мог бы с вами поговорить?
– Разумеется. Никаких проблем.
Мы прошествовали мимо Дарлен, которая посмотрела на меня с упреком: дескать, я же вас спрашивала, на самом ли деле вы хотите, чтобы я сказала детективу, будто вас нет на месте. Помните?
В кабинете я плотно закрыл дверь, и мы сели. Все это время я вел с собой тревожный диалог – задавал себе тысячи вопросов и не находил ответов. Например, зачем приперся детектив? Неужели Лусинда передумала и заявила в полицию?
– Вы знаете Уинстона Бойко?
Значит, детектив Паламбо здесь не по поводу шантажа. Он пришел насчет Уинстона.
– Что вы сказали?
– Вы знаете Уинстона Бойко?
Ну, и каков у меня выбор? «Нет» и «не знаю» явно не годятся. Отыщется масса людей, которые поклянутся в обратном: Дарлен, Тим Уорд и половина шестого этажа.
– Да.
Детектив Паламбо что-то записал в книжицу, которую, подобно фокуснику, вытащил из кармана. Записал и опустил на колени в ожидании, не разовью ли я свой односложный ответ.
Я спохватился. Когда к тебе приходит детектив и интересуется малоизвестным курьером из экспедиции, самое естественное – спросить, в чем дело. Отсутствие любопытства может вызвать подозрение.