Соседка
Шрифт:
На свете есть люди, как будто нарочно приспособленные судьбой для авиации, для этого безусловно значительного завоевания современной техники. У этих прирожденных пилотов как будто птичьи профили. Подобно птицам, они обладают необъяснимым инстинктом ориентироваться в любом незнакомом месте. У них всегда исключительное чувство равновесия, и они с легкостью приводят в равновесие любые предметы, у которых центр тяжести выше точки опоры. Для таких людей-птиц заранее открыто воздушное пространство и вперед, и вверх, и вниз. Это особая способность, данная им от рождения.
Как-то Бернар расспрашивал знакомого пилота о его ранних юношеских снах. Он вспомнил тогда, что почти
Оказалось, что в снах ранней юности, еще ни разу не сев в самолет, пилот летал выше домов, к облакам. Видимо, это был знак особого летного таланта.
Любовь тоже крылатое чувство. Представляя в те времена Матильду, Бернар часто видел у нее за плечами два белоснежных лебединых крыла, подобные крыльям ангелов, причем крылья эти вовсе не казались принадлежностью маскарадного костюма, а, напротив, смотрелись естественно, словно и впрямь находились на своем законном месте.
Было время, когда он очень остро чувствовал ее духовное превосходство над собой, и тогда в сердце его залегла обида. Ему казалось, что он не достоин внимания столь удивительной девушки, что он слишком груб, неотесан, слишком заземлен и недостаточно духовен для нее.
От мыслей таких он бывал смущен и часто в самом деле угловат и неловок, сердясь на себя и тихо чертыхаясь. Конечно, это была обычная мужская мнительность. Воображение то и дело подсказывало ему различные нелестные сравнения. То она была для него богиней, снизошедшей до смертного, то принцессой, полюбившей конюха или садовника. Увы, у каждого человека бродят где-то в плохо освещенных закоулках души такие полумысли-полуобразы, о которых наутро лучше и не вспоминать.
Но скоро все эти шероховатости сгладились, так мила и предупредительна оказалась Матильда в то лето, так щедра, скромна и искренна, так радостна в любви и преисполнена нежностью и теплом ко всему живому.
Они любили тогда путешествовать наугад. Покинув Париж, они избрали своей штаб-квартирой Марсель, раскинувший белые улицы перед лазурным морем, они брали карту Прованса, и кто-нибудь из них, зажмурив глаза, вытягивал палец — какой город или городишко оказывался под ним, туда они и ехали на его видавшей виды машине, сигналя на деревенских перекрестках и завтракая наскоро на траве у дороги.
Странно — чаще всего в этом похожем на спиритический сеанс выборе места у них выпадал городок Кевал-Бланк, совсем маленький и вряд ли на самом деле интересный. Но он был точно заколдован: всякий раз что-то мешало им попасть туда. То проскочили нужный поворот, то застряли в другом (отнюдь не худшем) месте.
Матильда однажды сказала о нем:
— Ты знаешь, как я рисую себе этот таинственный город?
Там давно уже нет ни одного живого существа. Плющом увиты развалины старых римских домов и разбитых колонн. А на площади высится изваяние одинокого коня из потрескавшегося белого мрамора, высотой чуть ниже деревьев, и пустые конские глаза вечно смотрят в никуда. Еще там растут крошечные жесткие колючие кустарники, иногда пробегают ящерицы и кричат цикады. И больше ничего нет. Но я думаю, что ночью, при лунном свете там должно быть страшно.
Странно: этот невидимый брошенный город всегда тревожил воображение Бернара каким-то смутным предчувствием. Быть может, ему суждено умереть там? Или его ждет радость? Или напротив — глубокое горе?
Судьба бежит, бежит, и горе тому, кто по лени или по глупости отстал от ее волшебного бега. Догнать ее нельзя.
Тропически-душные дни под южным солнцем, сладостные ночи под черным небом, густо усеянным дрожащими звездами.
Бернар никогда не жаловался на память. И она исправно хранила то, что он давно приказал себе забыть, хранила против его воли или, вернее, против того, что он изо всех сил считал своей волей.
Стоило ему ненадолго забыться, и память услужливо подсовывала, как цыганка колоду карт, целую коллекцию живых картин. Сюжет всегда один и тот же — Матильда, но декорации разные.
Сначала всплывает название какого-нибудь провансальского городишки, ничего не говорящее большинству парижан — Гарньер, Мон-де-Ойси, Па-де-Лансьер — и вот перед ним полосатые навесы от солнца, длинное одноэтажное здание, крашеное в желтый цвет, запах роз, лаванды, чеснока и кривой горной сосны, виноградный трельяж и непременно Матильда. И он уже следит за ее легкими движениями, поворотом головы, игрой света и тени на ее лице. Он уже, против воли, слышит ее голос, вспоминая каждое слово.
Борм. Небольшой заштатный городок между Тулоном и Сен-Рафаэлем. Они в гостинице, которой почти пятьсот лет. Несколько раз она меняла свое название вместе с хозяевами. Нынешний владелец — немногословный бретонец с неизменной трубкой.
Там было удивительно чистенько, уютно, прохладно, ни намека на грубую прелесть прошедших столетий, и это казалось разочарованием.
Их проводили наверх, в крытую веранду. Сквозь широкие арки виден был город, в котором все дома сверху донизу тесно лепились по скалам, без малейших промежутков, точно соты; едва намечались кое-где узенькие проходы, винтовые лестницы, темные входы. Наверху громоздилось неуклюжее, как декорация к опере, серое здание замка — бывшее гнездо местного феодала.
Внизу жило, дышало, рябилось, сверкало далекое море.
Матильда стояла с биноклем в середине арки, облокотившись на подоконник. Вдруг она воскликнула:
— Бернар, иди скорей. Посмотри на эту лодку. О, как красиво!
Бернар подошел и долго в некотором недоумении рассматривал лодку, в которой сидел гребец в белом костюме и с видимым усилием работал веслами.
Но она говорила:
— Нет, ты посмотри повнимательнее. Весла — как крылья стрекозы. Вот она мгновенно расправила их, и, взгляни, как хорош, как энергичен их рисунок. Еще момент, и они исчезли, точно растаяли, и опять появились, и опять исчезли. И что за прелестная форма у лодки. А теперь посмотри вдаль!
На скале стоял дочерна загорелый совершенно голый мальчуган. Левая его рука, согнутая в локте, опиралась на бедро, в правой он держал тонкую длинную палку, что-то вроде остроги, что было понятно по тому, как иногда, легко и беззаботно перепрыгивая с камня на камень, мальчик вдруг быстрым движением вонзал свою палку в воду и для противовеса округло поднимал левую руку над головой.
— О, Бернар, как это красиво! И как все слилось: солнце, море, этот прозрачный воздух, этот полудетский торс, эти стройные ноги, а главное — мальчишка вовсе не догадывается, что на него смотрят. Он сам по себе, и каждое его движение естественно и потому великолепно… Подумай только, как мало надо, чтобы до краев испить красоту!..