Сорок третий
Шрифт:
Курени стоят в густом орешнике. Их много. Дымят костры, в горшках, котлах варится картошка, по вытоптанным дорожкам бегают замурзанные дети. Где-то поблизости мычат коровы, даже свиньи хрюкают. Будто цыганский табор.
Беглецов погорельцы принимают за партизан. Никто ничего не спрашивает - даже на Митин мундир никто не обращает внимания. Видимо, немецкую одежду партизаны носят.
Ночуют беглецы на мятой соломе, в шалаше. Хозяйка, молчаливая женщина, сварила на ужин чугунок картошки. Мане и Рудику наливает по большой кружке молока.
Когда утром, прощаясь, Митя отсыпает хозяйке две горсти соли, она смотрит на него, как на избавителя, и даже вытирает уголком платка слезу.
Целый день продолжается мучительное ожидание в березняке, откуда хорошо видны соломенные крыши Скорошиловского хутора. Все вокруг тщательно осмотрено, ориентиры проверены. Место то самое, о котором Митя договорился с Миколой. Однако ни Мазуренки, ни его посланцев нет.
Мальчик, которого Маня качает на руках, видимо, заболел. Два дня не подавал голоса, а теперь хнычет и хнычет. Настроение у беглецов подавленное. Почти год помогали они десантникам, с Анкудовичем, Бондарем, Драгуном установили связь еще тогда, когда те сами не были партизанами. А как пришлось туго, некому и помочь.
– Мазуренка всегда вилял хвостом, - горячится Лобик.
– Помнишь, обещал прислать пистолет. Прислал? Дулю с маком. Бумаги писал, давал указания. За каждую такую бумажку могли повесить...
Митя не возражает. Мазуренку оправдать нелегко. С другой стороны, трудно поверить, чтобы он не захотел помочь своим связным. Может быть, Миколе не удалось с ним встретиться?
Ночуют беглецы в березняке, костра не разжигают. На другой день ждут по полудня. Опять никого нет...
IV
Выход теперь один - прибиться к любому отряду. В конце концов, в лесу много людей, с которыми так или иначе хлопцы были связаны. Шура Гарнак, Андреюк, Шкирман, Михайлов со своим взводом. Не может быть, чтобы они никого не встретили!..
Расчет оправдался, словно в сказке. Вернувшись на место, где позавчера встретили Веселовского, хлопцы глазам не верят. По болоту бегут, держа в руках туфельки, две девушки в белых платочках, и одна из них Нина Грушевская, которая, забрав деньги из кассы торговой конторы, недели две назад ушла из местечка в лес, а вторая - Катя Хорошка, та самая, что приходила от партизан для установления связи с надежными людьми из местечка. Девушки - будто избавление от беды, будто посланцы судьбы.
– Чего вы тут блуждаете?
– Своих ищем. Может, знаете, где разведгруппа Мазуренки?
– Зачем вам разведгруппа? Пойдемте в наш отряд. Ваши все у нас. Два доктора, пленные со станции.
Митя с Лобиком возбуждены, девушки - тоже. Они же ровесники, и, кроме войны, немцев, власовцев, есть и другое - молодость, белые как снег платочки, вот эти довоенного фасона туфли, которые девушки так оберегают. По болоту ведет утоптанная стежка. Вокруг - порыжевшая трава, пушисто-белые сережки каких-то растений, задумчиво-прозрачные, как бы
Вот она, долгожданная свобода, которая пришла в лице этих девушек! Теперь не надо бояться, хитрить, изворачиваться. Теперь у Мити за плечами винтовка, он будет из нее стрелять, ходить вместе со всеми в походы Как хорошо быть вместе со всеми!..
В душе едва слышно звенит мелодия. Она чем-то отличается от приподнятых мыслей и чувств Мити.
Пейте, пойте в юности,
Бейте в жизнь без промаха,
Все равно, любимая,
Отцветет черемуха...
Почему же именно теперь, в опьяняюще-радостный миг, всплывает в памяти немного грустная песня, зовущая к наслаждению и беззаботности? Что ее породило в душе? Вокруг - осенний пейзаж, первые желтые листья на березах. Впереди на стежке - статные фигуры девушек.
Митя знает - они идут в Рогали. Там стоит Батьковичский отряд. Идут около часа, но и дорога не такая близкая: от Малковичского болота до деревни - шесть километров.
Болото кончилось, начинается лес. Какой он красивый, торжественный! Вокруг местечка нет таких могучих, разлапистых дубов, гряда которых, кажется, тянется без конца. Дубы - как часовые вечного покоя, мудрости земли. Солнце клонится к закату, и в лесу удивительно переплетаются длинные прозрачные полосы света с тенями, падающими от деревьев.
Вот уже и Рогали. Деревня раскинулась у самого леса. С восточной стороны леса нет, там открывается глазам заросший кустами луговой простор. В Рогалях - одна улица, хаты довольно опрятные. В том месте, где хлопцы вышли из дубняка, правая сторона улицы круто изгибается, делая колено и как бы образуя небольшую песчаную площадь. На ней стоит толпа вооруженных винтовками людей.
– Кто такие?
– спрашивает ребят низенький, в красноармейских штанах, заправленных в лозовые лапти.
– Из местечка. В наш отряд идут, - говорит Катя.
– Долго собирались!..
– Потом скажут - воевали...
– Шкуры пришли спасать...
– Становитесь к забору, сейчас поговорим...
Митю разбирает злость. Он готов уже остановиться, сказать что-нибудь едкое, оскорбительное, но Катя дергает его за рукав - не связывайся. Останавливается перед большой хатой - она дощатым крыльцом выходит на улицу.
Катя идет в хату. Хлопцы стоят на улице. Ждут. Через несколько минут она выскакивает - все в порядке.
Первым идет в штаб Митя.
За столом двое: чернявый, в выцветшей кожаной тужурке, и второй, постарше, с одутловатым, хмурым лицом. Чернявый, который поднимает на Митю усталые глаза, кажется знакомым. Где-то Митя его видел.
– Выкладывай, что в карманах, - требует он.
Интересно, голос человека тоже знакомый.
Митя кладет на стол лесхозовское удостоверение, пачки немецких марок, книжку стихов Пушкина и "Атлас мира".
Лесхозовскую бумажку чернявый рвет на мелкие клочки.
– Где взял мундир?