Сорок третий
Шрифт:
Клава - не Зина. Его на другого не сменяла б. Он ее не забудет.
Ключнику становится жаль себя. Что он хорошего видел? Отца не помнит, мать вышла замуж за другого. Как только стал подрастать, в отцовском доме стало тесно. Даже школы не закончил, уехал в ФЗУ. Кем только не был штукатуром, каменщиком, маляром. Потом армия, война, окружение. За свои двадцать три года Ключник знал только общежитие да казарму. И теперь вот бродяжническая жизнь. Кто его согреет, приютит?
В Зининых окнах темно. Ключник вскидывает на плечо винтовку, переходит улицу. Неслышно открыл калитку, осторожно ступая,
Он до мелочей знает, где что в доме. Из зальчика оклеенная обоями дверь в боковушку, и, может, там с Зиной Лубан? Мог прийти днем и остаться. При одной мысли, что Зина обнимает другого, ненавистного, Ключник теряет самообладание. Бьет кулаком в раму. Дзинькает разбитое стекло. Ключник отскакивает и, обхватив обеими руками винтовку, ждет.
В окне на мгновение мелькнула белая фигура, послышался топот босых ног по полу, открылась дверь. На крыльцо вышла Зина.
– Окна начал бить, Мишенька? Разбей еще одно, бургомистрову жену кто защитит? Чуждый элемент. Только когда ходил ко мне, должно быть, о том не думал. Теперь стал сознательный. Какой же ты мелкий, Мишенька...
Странно, он стоит, как нашкодивший щенок, и слова не может промолвить. Зина сбегает с крыльца, подходит к нему вплотную. Лютая, разъяренная.
– Слушай, бабий угодник! Если еще раз сунешь сюда нос, глаза кипятком залью. Я тебя человеком считала, а ты паскуда. Ничего, скоро утешишься. Таких, как ты, я видела. Юбок хватает, вот и беги за ними. А я тебя знать не знаю...
Повернулась, взбежала на крыльцо, хлопнула дверью.
IV
С утра в сопровождении конной охраны прискакал секретарь ЦК комсомола республики Морозов. Его Бондарь знает - видел прошлой осенью, когда взрывали Птичский мост.
– Жгут нашу Беларусь, - с болью говорит Морозов.
– Уничтожают целые районы. В Минской, Витебской, Могилевской областях.
Морозов - уполномоченный ЦК КПБ и партизанского штаба. Властью облечен большой. Бондарь рассказывает о делах, жалуется - после гибели Лавриновича связь между отрядами рвется. Центральный штаб на новое соединение мало обращает внимания. За три месяца - два самолета. Автоматического оружия почти нет.
У Морозова вид утомленный - под глазами темные круги, на лице нездоровая желтизна, белки глаз в красных прожилках от бессонницы.
– Будь пока что командиром. Бери вожжи в руки. Чем можем, поможем. Две вещи не забывай - береги партизан и население.
После Бондаря с Морозовым заговорил Бурбис, заместитель командира соединения по комсомолу:
– Думаем межрайонную комсомольскую конференцию провести, Николай Петрович. Может, вы выступите?
Морозов насмешливо скосил глаза:
– Долго ты думал о своей конференции?
– А что? Три района почти освобождены. Соберем актив из деревень, сельсоветов, поговорим, поставим задачи.
– Как это поговорим?
– Соберем людей вот тут, в Лужинце.
– Глупость, брат. Больше даже - преступление. Особенно теперь, когда каратели активизируются. Ты разве решения ЦК не получал? Даже на освобожденной территории никаких легальных собраний, конференций не может быть. Конспирацию
На другой день, оседлав коня, Бондарь отправился в Гомельскую бригаду "Большевик". При ней штаб соединения.
Над головой ясное, безоблачное небо. Болотца затянуты дымкой, как бы окутаны легким туманом. Носятся, пронзительно кигикая, чибисы. Они успели уже вывести птенцов. Лесной птичий перезвон сливается с разноголосой музыкой земли - трещат в траве кузнечики, жужжат мухи, гудят, звенят, перелетая с цветка на цветок, шмели. Хмельной, густой запах стоит на луговинах. Самая пора косить, но косцов не видно.
На дороге попадаются группки партизан - конные, пешие. У некоторых на груди автоматы. Партизаны - дети одного батьки, но не одинаковые: гомельчан лучше обеспечивают.
Штаб бригады - в лесу, возле речки Сведь, заросшей по берегам крушиной. Сведь впадает в Березу, Береза - в Днепр. Уголок дикий, глухой. От железной дороги расстояние не меньше полусотни километров.
Жихарь - командир соединения - низкого роста, лысоватый, с узким разрезом серых, проницательных глаз. В беседе с Бондарем больше помалкивает, говорит о мелочах.
Бондарь выкладывает свои тревоги. Жихарь, печально кивая головой, соглашается:
– Жечь будут. Нас - в третий раз. Надо дороги гуще минировать, с чугунки не слезать. Тогда скорей опомнятся.
Дорога к Сведи идет через Лужинец. Если давать бой, то только около Лужинца. Силами объединенных бригад. Гомельчане должны помочь.
Жихарь снова соглашается.
Возвращаясь в штаб через Казимировичи, Бондарь услышал, что его кто-то окликает. Оглянувшись, увидел плечистого, с широким знакомым лицом человека.
– Павел Антонович, не узнаешь?
Голос у человека густой, как звук иерихонской трубы.
– Мы с тобой в лесной школе учились. Не узнаешь?
– Узнаю, Николай Николаевич.
Бондарь слезает с коня, с полчаса судачит со старым товарищем.
Вскочив в седло и выехав из Казимирович, Бондарь вспоминает старого Гриня, деда Николая Николаевича. Занятный был человек, известный далеко за околицами местечка. В молодости он без конца женился. Приедет в дальнее село, прикинется безродным, пристанет к вдове или девке, а через неделю задает драпака. Выкидывал разные штуки Гринь весь свой век. Опалив оглобли, под видом погорельца, ездил по чужим волостям собирать милостыню, прикидывался юродивым.
Он даже с комсомольцами водил дружбу. Бондарь, бывший тогда секретарем ячейки, в пасхальную ночь посадил Гриня на трактор, а тот ездил вокруг церкви, горланя, что бога нет.
Отец Николая Николаевича тоже чудаком был. Вступив в колхоз и выслушав однажды доклад лектора, прибежал ночью домой, сорвал висевшие в углу иконы и в один миг порубил их. Потом вывел из общественной конюшни своего коня, забрал телегу и ушел из колхоза.
Теперь вся семья в партизанах.
Ночью Бондаря будит Мазуренка. Подсвечивает карманным фонариком листок бумаги, а рука дрожит. Москва предупреждает. В телеграмме говорится, что в Карачеве, на Брянщине, грузится в эшелон дивизия СС "Варшава", которая, по агентурным данным, направляется на Полесье.