Сорок третий

Науменко Иван Яковлевич

Штаб обосновался в школе. Бондаря не покидает тревога. Работу штаб развернул: из всех отрядов, бригад регулярно поступают сведения.

Рост гарнизонов в городах, местечках, на железнодорожных станциях имеется, но мал. Ставку на местную силу немцы не делают. Прибытия новых воинских частей не замечено. Может, затишье перед бурей?..

К начальнику штаба пришел Мазуренка. Широкий его рот с редко посаженными зубами цветет в улыбке.

– Радистку новую присылают, - сообщил он.
– Поеду в Поречье встречать.

Бондарь

чувствует, что Мазуренка пришел не затем, чтобы сказать это.

– Что еще, пане капитан?

Мазуренка вскакивает, берет под козырек:

– Товарищ Бондарь, принята телеграмма из партизанского штаба. Вам присвоено воинское звание полковника. Поздравляю вас, товарищ полковник!

Радости в первую минуту Бондарь не почувствовал. О том, что Лавринович представил его к этому званию, знал. Верил и не верил, что звание будет присвоено. Теперь сомнения идут в другом направлении.

– Больше никому не присвоили?

– Только тебе.

Так вот, значит, теперь он шишка. Капитан-окруженец стал полковником. Если б и в армии был, то вряд ли получил бы больший чин. Перед братом генералом, если тот жив, не стыдно. А вот тут, среди партизан, положение щекотливое. Как примут весть о том, что его повысили в чине, другие начальники? Свои, горбылевские, обрадуются. Большаков, Хмелевский, Гервась. А Вакуленка? Надуется, как индюк, но быстро отойдет. Хуже с другими. С Михновцом, Деругой, Млышевским, Лежнавцом. Начальником штаба и то не хотели признавать.

Бондарь перевел разговор на другое. Как он, Мазуренка, главный разведчик, оценивает положение?

– Немцы готовят удар на фронте.

– Я о наших делах.

Вместо ответа Мазуренка вытащил из планшета и положил перед Бондарем несколько написанных от руки, но печатными буквами листков. Немецкие фронтовые сводки. Продолжаются местные бои в Донбассе, под Новороссийском, на Таманском полуострове. Но больше похваляются успехами по борьбе с партизанами. Мол, окружены, уничтожены целые армии. Места, однако, точно не называются. Сказано только - тыл Центрального фронта.

Бондарь поднял глаза от бумаг:

– Где взял?

– Твои племянники присылают. Из Батькович. Пока газета придет, так немцы для своих солдат это вывешивают.

– Вот что, Мазуренка. Богом прошу. Составь реляцию своему начальству, а я сделаю для партизанского штаба. Стукнем в два адреса. Пускай ответят, что фашисты замышляют. Им же с их вышки видней. Мы тоже - тыл Центрального фронта.

– Одинаково думаем, пане полковник, - Мазуренка ощеривает редкие зубы.

Валом валит народ в партизаны. Штаб Горбылевской бригады тут же, в школе, и каждое утро у крыльца собираются группы людей. Их приводят бойцы, возвращающиеся с заданий. Большинство новичков местные, из занятых партизанами деревень. По возрасту - зеленая молодежь.

Хорошо, что хлопцы идут

в партизаны, плохо только, что с голыми руками. В отрядах - треть людей не вооружена.

Большаков зовет Бондаря к себе.

Из Горбылей пришла связная Хилькевич, полная, чернявая женщина. Работала в больнице, хорошо помогала, передавала в лес бинты, медикаменты. Не попросив разрешения, явилась в отряд, семью привела. На крыльце клюет хрящеватым носом, дремлет от усталости одетый в выцветший кортовый костюм дед, сидит возле узлов, точно курица на яйцах, с хищным взглядом старуха. С любопытством поблескивают зеленоватыми глазами два лобастых мальчугана.

"Партизаны, черт бы вас побрал!
– мысленно ругается Бондарь.
– Только жрать. Зачем было переться".

Но, встретившись со страдальческим, полным немой просьбы взглядом женщины, Бондарь разгадывает материнский страх за сыновей, смягчается.

Он знает женщину по Горбылям. Муж на войне, в мирное время в его биографии что-то долго, нудно выясняли. Происходил не то из кулацкой, не то из нэпманской семьи. Боится мать, чтобы с сыновьями не повторилась подобная история.

...Тихо, хорошо вокруг. Благословенное время, когда весна вошла в силу - она в самом венце. Звенит лес от птичьего щебета, остро, пьяняще пахнет разнотравьем, смолой-живицей.

Но и докучливый партизанский враг появился - комар. Трудно тем, кто лежит в засадах.

_____

Пожар в душе каждый день.

Сердце болит острой, пронзительной болью - будто вогнали туда железный гвоздь. В голове засело одно: он, Лубан, виноват в смерти детей и жены. Мир вокруг темный, мрачный. Отчаяние, которое охватывает душу, граничит с безумием. Неукротимую боль Лубан носит в себе постоянно, не в силах избавиться от нее ни днем, ни ночью.

Отдых приходит во сне. Во сне Лубан видит детей, жену живыми. В глазах жены укор. Старший сын, которому исполнилось четырнадцать, что-то мастерит...

Но сон нервный, короткий. Пожар во время сна только притухает, тлея красными искрами в глубине души. Боль тревожит Лубана и ночью. Как только он раскрывает глаза, она наваливается с новой силой. Где расстреляли детей и жену? В мыловарне, возле кладбища? Там всегда расстреливают. Старший сын все понимал. Он стоит под пулями, а отец убежал...

Он сошел бы с ума или пустил себе пулю в лоб, если б то, что происходило у него в душе, не разгадали другие. Первым позвал Лубана к себе Вукаленка. Это было еще за Птичью.

– Вот что, бургомистр, бери тол - и на железную дорогу. Иначе загнешься. Иди к Феде - он у нас главный подрывник. Научит, как и что делать.

Когда Лубан уже выходил из комнаты, Вакуленка задержал его.

– Нас тут половина таких... У кого убили жен, детей. Но надо жить. Вот увидишь - уложишь пару фашистов, и станет легче...