Сорок бочек арестантов
Шрифт:
Все привычки прахом пошли после убийственной угрозы. Стоит занести в поле нетерпеливый нож над вожделенным куском, мысль резанет: «А вдруг яд?»
«Как сало можно отравить? — сам себе удивится и тут же поставит крест на сомнениях. — В надрезы для чеснока пипеткой залить, яд впитается, следов не найдешь…»
Как есть после таких предположений? Забросит шмат подальше в кусты.
Собаку привлекал на экспертизу. Пес Прибой всегда вязался с хозяином в поля выезжать. Прежде Равиль не баловал его прогулками. Тут каждый день брать стал. Добрый кусок сала отрежет, бросит
Равиль обрадуется: «Нет яда!». Но сделает жадный надкус и тут же выплюнет. Вдруг Муслима избрала вариант постепенного отравления?
Летит сало в сторону от обеда на радость Прибою.
Суп борщ, данные в поле, сразу выбрасывал. В жидкое тем более добавить яду раз — плюнуть.
Раньше яйца вареные на дух не переносил. С голодухи начал пожирать в больших количествах. Вот уж, считал со злорадством, что нельзя отравить, так яйца. Гарантия железобетонная. Но однажды, после того как, давясь всухомятку, зажевал четыре штуки, остолбенел: можно шприцом закачать какой-нибудь мышьяк или кураре.
Бросил трактор в борозде, побежал скорлупу собирать, отверстия искать. Так и сяк обсмотрел каждый кусочек. Вроде нет ничего. Но глазам уже доверяй да проверяй. Дальнозоркость подступила. Очки, конечно, с этой пьянкой завести некогда. Принялся на продутие скорлупу проверять. К губам вплотную поднесет и пыжится — дует.
Не успел докончить исследования, живот будто ножами изнутри резануло… Ложись и помирай. «Ну, сволочь, елки зеленая! Ну, гадина! — начал крыть Муслиму. — Отравила!»
И давай из себя изгонять съеденное.
Дома тоже не еда. Муслима, как суп разливать, норовит собой кастрюлю загородить. Не уследишь, подсыпала чего или нет в тарелку? Одна надежда, дети не доедят, тогда Равиль подчищает за ними.
— Папка жадный, — малыши говорят, — свое не ест, а наше.
Будешь жадным.
Бывало, Муслиму попросит:
— Поешь со мной.
По молодости часто из одной тарелки хлебали.
— Делать мне нечего, рассиживаться с тобой! Ты что ли корову доить будешь?
Молоко Равиль пил. Когда-то в детстве с сестрой белены объелись, молоком их отпоили. С того времени на своей шкуре знал — продукт противоядный. И с той же поры воротило от него. А тут начал употреблять. Чуть сердце кольнуло, печень вякнула, в животе заурчало, в ухе стрельнуло, в глазу зачесалось — смертным потом обольется: «НАЧАЛОСЬ!» — и бежит молоком наливаться, пока обратно не пойдет.
Как назло, калыма не было. Готов был работать за тарелку супа. Но никто не звал. И голодное время на дворе. Летом где грибы в лесу, где огурцы в огороде. Можно зазевавшегося гуся за селом поймать. А тут весна, не будешь ведь кору березовую жевать!
Отощал Равиль, ветром шатает. И состояние угнетенное — смурной ходит.
— Заболел? — мужики спрашивают. — Не знаешь, чем лечатся от всех болезней?
Лучше вас знает. Организм волком воет, просит лекарства ударную дозу: бутылку одну-другую употребить. Да жить больше хочется. В пьяном виде, без бдительности, проще пареной репы яд съесть.
Неделю Равиль в рот самогонки
Однажды не выдержал, спросил Муслиму:
— Неужели рука не дрогнет отравить? Пятнадцать лет вместе. Четверо детей.
— Ты-то все пятнадцать уразу справляешь, а я как прокаженная? Света белого не вижу!
— Ладно врать, елки зеленая, скажи попугать решила с отравлением?
Муслима нырнула в сени, вернулась с пузырьком, на которой рукописная этикетка «Яд».
— О! Я тоже могу так накарябать, — сделал веселое лицо Равиль, — и череп с костями пририсовать для страху!
— Плеснуть в чаек!
— Ты че! — испуганно накрыл чашку. — Вылей сейчас же в помойное ведро, чтобы духу в доме не было! Еще дети найдут.
— Не найдут, — снова унырнула в сени Муслима.
Равиль по-прежнему не пьет и время от времени столбом застывает: «Неужто взаправду сможет отравить?»
…А Муслима и сама не знает.
АБРИКОСЫ В «ТАЁЖНОМ"
На похоронах Геннадия Крючкова, воина пожарной службы, в процессе поминок изрядно выпивший пожарный Иван Троян поколотил не более трезвого следователя Николая Мещерякова.
— Крючков всю дорогу издевался над тобой, — нелестно об умершем отозвался следователь.
— Шутил Генаха, — защитил дружка Иван. — Любил, царствие небесное, это дело. Веселый, стервец, был. Не ныл, как ты всю дорогу: «Жена-поганка, денег нет, гнием в этой дыре». Жил весело и помер — не стонал, не охал. А ведь знал, что недолго протянет.
— Ага, шутил, особенно когда ты яйца в бочку засунул. И сидел дураком набитым.
После этого Троян поколотил следователя. Омрачил под окнами дома умершего поминки. Крепко поколотил. Два зуба выбил.
На следующий день на кладбище винился перед Крючковым: «Прости, Генаха, не сдержался».
Перед Мещеряковым пришлось принародно извиняться. До начальства дошла информация о драке… Мещеряков, похоже, и настучал. Крупными неприятностями запахло…
Парочка Крючков и Троян была сладкая, с перцем. Перец доставался Ивану. Лет десять они в пожарной части районного села Большой Улуй не разлей вода корешковали. Крючков не поднялся по служебной лестнице выше старшего сержанта, Троян носил погоны со звездочками. Махонькими. По чуть-чуть увеличивая созвездие.
Несмотря на разрыв в звании, Крючков не переставал разыгрывать Трояна. Большой был мастак по части шуток. Голова постоянно переваривала задачу, как бы повеселиться за счет дружка.
Прав был побитый на похоронах: к разряду безобидных шутки не относились.
В те времена, откуда берет начало наше повествование, пожарные дежурили в милиции. Подсобляли правоохранительным сотрудникам, с которыми состояли в одном ведомстве, в борьбе с преступностью. Последняя, естественно, присутствовала в селе, но не в таких размерах, чтобы пожарным приходилось постоянно активно включаться в единоборство. Чаще на дежурствах сидели и спали в резерве главного командования. Генаха разнообразил сидение и лежание.