Соперницы

Кафу Нагаи

— Так спешила, прямо сил нет, чуть не задохнулась… — Осушив рюмку, она вернула её с английским «санкью», и ухо резанул навязчивый акцент, не ведомый ни одному наречию.

— Как ваше имя?

— Меня зовут Ранка.

— Ранка — похоже на имя китаянки. Отчего же вы не выбрали какого-то более модного имени, чтобы было, так сказать, high collar? [34]

— Я совсем по-другому хотела назваться: Сумирэ. Но мне сказали, что уже есть одна госпожа Сумирэ…

34

Выражение

«high collar», по-японски «хайкара», в эпоху Мэйдзи стало обозначать все европейское, западное, новомодное, хотя изначально это название накрахмаленного воротничка с высокой стойкой, какой в ту пору был принят для мужских сорочек.

— Где же вы появлялись до сих пор? В Ёситё или в Янагибаси?

— Нет. Ну, вы скажете… — Отчего-то госпожа Ранка заговорила громче и, сама того не заметив, соскочила на еще более резкий акцент, провинциальный. — Раньше я и гейшей-то не была!

— Так, значит, вы были актрисой?

— Нет. Но я бы хотела ей стать. Если не добьюсь популярности как гейша, буду актрисой.

Сэгава и Ямаи переглянулись и невольно заулыбались.

— А какие же роли, госпожа Ранка, вы желали бы сыграть, если бы были актрисой?

Не похоже было, чтобы этот вопрос смутил женщину:

— Я хочу сыграть Джульетту. Ну, Шекспира. Знаете, есть сцена, где она вместе с Ромео у окна слушает птиц и потом поцелуй — неописуемо! А как Мацуи Сумако играет Саломею [35] мне не нравится. Выходит перед людьми голышом! Правда, она, наверное, в белье телесного цвета — да?

Слегка сбитый с толку, Сэгава сидел молча, а Ямаи, по мере того как пил рюмку за рюмкой, веселился все более безудержно:

35

В 1918 г. на сцене Художественного театра (Гэйдзюцудза) была поставлена пьеса Оскара Уайльда «Саломея». Саломею играла одна из первых японских актрис Мацуи Сумако, прославившаяся исполнением ролей Офелии, Норы в «Кукольном доме» и Катюши в толстовском «Воскресении». В том же 1918 г. Мацуи Сумако покончила с собой вслед за кончиной Симамуры Хогэцу, одного из основателей Художественного театра, литератора и профессора университета Васэда.

— Госпожа Ранка, будет очень жаль, если вы останетесь гейшей. Решайтесь, пожалуйста, идите в актрисы! Хоть мои возможности не столь велики, но вас поддержу непременно! Я ведь в искусстве не последний человек! Если это ради искусства, то какие могут быть счеты, все мы делаем общее дело!

— Неужели! Так вы артист? А как вас зовут? Ну, скажите свое имя, прошу!

— Слышали про Ямаи Канамэ? Так это я.

— Неужели! Так вы Ямаи Канамэ, сэнсэй? Да я же все ваши книги стихов купила!

— Правда? — Ямаи веселился все больше и больше. — Стало быть, вы тоже что-нибудь пишете? Ну, пожалуйста, госпожа Ранка, почитайте нам!

— Нет-нет, это слишком сложно, писать стихи я не умею. Но что может быть лучше, чем сложить песню, если на душе лежит какая-нибудь тревога?

Сэгаве все это мало-помалу начало надоедать, он только курил и поглядывал на Ямаи и гейшу по имени Ранка из-за завесы табачного дыма.

16

ПРЕМЬЕРА

Ровно в назначенное время, в час дня, состоялось открытие сезона в театре «Синтомидза». В первом действии давали сцену «Купание коня» из пьесы «Эхон Тайкоки» и из неё же десятый

акт. Это был коронный номер актера Итиямы Дзюдзо, известного в театральном мире под прозвищем Вундеркинд, — он с детских лет неизменно играл роли стариков в стиле школы Микавая. На этот раз всеобщее внимание было привлечено к актеру женского амплуа Сэгаве Исси, который впервые вышел в главной мужской роли, Дзюдзиро. В третьем действии произвольно добавлен был эпизод переправы через озеро Бива, никак не связанный с сюжетом пьесы. На радость зрителям, которых обманывали как малых детей, это был эффектный трюк с кинопроектором. В интермедии показывали «Лисий огонь» из серии историй о почтительных детях. Во втором действии осакский актер Содэдзаки Китимацу блистал в роли торговца бумагой Дзибэя.

Зал был полон, несмотря на то, что в день премьеры места в партере и в ложах шли по одной цене, пятьдесят сэн, и все знали, что антракты затянутся, а пьесы будут показаны не в полном виде. К концу первого действия в театральной чайной и у входа в театр висели таблички с объявлением о том, что все билеты распроданы.

К тому времени, как удары большого барабана за сценой возвестили приход главных исполнителей, Комаё уже сумела занять одну из гостиных в театральной чайной и одарить троих или четверых знакомых билетеров. Кроме того, она позвала слугу актера Сэгавы, Цунакити, и щедро наградила его, а также дала соответствующие чаевые распорядителю гримерных и служителям, охраняющим вход за сцену, чтобы свободно входить в артистическую к Сэгаве, как это могла бы делать его жена. Ко всему прочему, поскольку Сэгава на этот раз впервые исполнял роль Дзюдзиро, она подбила знакомых со всего квартала Симбаси послать ему в подарок новый занавес, и теперь у неё были свои особые отношения с оформителями сцены.

Комаё взяла с собой в театр гейшу Ханаскэ, и они расположились в третьей ложе нижнего яруса восточной стороны. Только что закончилась сцена «Купание коня», и, любуясь успехом, о котором свидетельствовал заполненный зрительный зал, Комаё думала о том, что виновник всего этого не кто иной, как Сэгава Исси. А кто же та женщина, что любит этого великого актера и любима им? Это она, Комаё! Мысли наполняли её такой радостью, что она не могла ни сидеть, ни стоять спокойно. Однако стоило ей задаться вопросом о том, когда же она сможет стать законной супругой Сэгавы, как её немедленно охватывало чувство безнадежности и тоски.

— Госпожа, благодарю за ваши заботы… — В дверях показалось покрытое морщинками лицо актера среднего ранга Кикухати, он был давним учеником покойного Кикудзё, отца Исси. Кикухати почтительно стоял на коленях на пороге ложи, выходящей в заполненный снующими людьми коридор. — Мастер только что вернулся к себе в гримерную.

— Вот как? Спасибо, простите за доставленные хлопоты… — С этими словами Комаё убрала за пояс свой портсигар. — Хана-тян, говорят, что братец вернулся. Пойдем к нему в гримерную, ладно?

Ханаскэ, которая вечно была гейшей из чьей-нибудь свиты, молча и с готовностью поднялась вслед за Комаё. Старый актер Кикухати шел сквозь толпу впереди, он направлялся к занавесу, отгораживающему проход в помещения под сценой, называемые «преисподней». Комаё и Ханаскэ следовали за ним. Их заметил низенький человек в очках и европейском костюме, который двигался гейшам навстречу:

— Ба, Комаё-сан!

— Ах, господин Ямаи! Ну, как вчера вечером провели время?

— Благодарю, вполне… Из той особы вышла гейша хоть куда!