Сонька. Конец легенды

Мережко Виктор Иванович

— Гони! — закричала Сонька.

— Где? — оглянулся испуганный кучер.

— Где хочешь!.. Прямо!.. Без оглядки!

Извозчик огрел лошадей по спинам толстым батогом, те вскинулись и помчались по Екатерининской.

До слуха доносились отчаянные свистки полиции.

Мать и дочка оглянулись, успели увидеть, как из ресторана выскочил Михель, тоже кинулся на другую сторону улицы. За ним несся «жених» в разорванном костюме, а в нескольких шагах сзади от филера с трудом поспевала Груня, крича и размахивая

руками.

К месту происшествия спешил неповоротливый городовой, изо всех сил дуя в свисток. Пролетки сбились в кучу.

Михель почти уже добежал до одной из них, но кто-то успел сделать ему подножку, и он растянулся на асфальте.

На вора тут же навалились какие-то люди, стали вязать, бить. Среди них была и Груня, пытающаяся дотянуться до пойманного и хоть как-то пнуть его.

Запыхавшийся «жених» стоял рядом и удовлетворенно улыбался.

Хозяина продуктового магазина Грибова, в котором недавно располагалась конспиративная квартира эсеров, допрашивал лично Егор Никитич Гришин.

По обыкновению, допрашиваемый сидел ровно посередине изолятора, следователь же обходил его с разных сторон, заставляя беднягу вертеть головой и от этого постоянно испытывать дискомфорт.

— Как давно сотрудничаете с эсерами, Петр Иванович?

— Никогда не сотрудничал, ваше высокоблагородие.

— Прошу без лести. Она не оплачивается.

— Без чего? — испугался Грибов.

— Без грубой лести, сударь. Я еще не дорос до высокоблагородия.

— Извиняюсь.

— На первый раз извиняю… — Гришин зашел за спину допрашиваемого, вкрадчиво спросил: — Значит, сдавали часть помещений неким господам и не ведали, что это подпольщики?

— Я не вникал в их работу.

— В работу? — вскинул брови следователь.

— Да, в работу. Они там работали…

— Весьма любопытно. А в чем заключалась их работа? Растолкуйте повнятнее, Петр Иванович.

— Собирались, разговаривали, спорили.

— Делали бомбы, печатали газеты, прокламации?

— Я этого не видел.

— И даже не слышали шума типографских машин? Встречали — провожали, о чем-то догадывались и молчали.

— Мне за это платили.

— За то, чтоб молчали?

— За помещение.

Лицо Егора Никитича налилось краской, он склонился к допрашиваемому:

— Для вас важно, чтобы платили?! Для вас важен рубль! Нажива! А честь, а долг, а элементарная порядочность? Совесть, в конце концов, не говоря уже о таком понятии, как уважение к стране, в которой вы живете и которую беспардонно грабите!

— Видимо, я дурной человек, — тихо произнес Грибов.

— Не сметь! Не сметь, Петр Иванович, придуряться! Вы всех знали, все понимали, во все были посвящены! И если будете продолжать делать из меня вяленого барана, вас допрашивать буду уже не я, а заплечных дел мастера!..

Знаете, кто это такие и в каком виде выходят от них подозреваемые?.. Пригласить их?

— Не надо… Я догадываюсь.

— Значит, что?.. Будем работать?

— Да.

Гришин зашел к Грибову с другой стороны.

— Кого из погибших вы знали лично?

— Губского Ефима Львовича. Главного из них.

— Еще?

— Еще одного. Но я не знаю, кто он такой. Честное благородное.

— Кто еще посещал конспиративную квартиру?

— Многие, всех не упомню. Тем более что волнуюсь.

— Называйте, кого помните. Остальных потом.

Хозяин магазина с усилием потер пальцами виски, виновато посмотрел на следователя:

— Голова вдруг разболелась. Если можно, воды.

Тот налил из графина в стакан, допрашиваемый жадно выпил.

— Благодарю.

— Имена!

— Девушка была одна. Зовут Ирина… Но ее в этот раз не было. Часа за два ушла.

— В чем ее особенность?

— Как я догадываюсь… она убивала.

— Убивала?.. Кого?

— Неблагонадежных… Я как-то случайно подслушал.

— У них были неблагонадежные?

— Как в каждом обществе, господин следователь. У вас своя власть, у них своя.

— Кого же они считали неблагонадежным?

— Графа Кудеярова, к примеру. Константина Георгиевича… В последнее время Ефим Львович очень на него гневался.

— Граф бывал у них?

— Бывал, и неоднократно. Затем вдруг перестал посещать, за что и впал в немилость.

Гришин подошел к столу, записал.

— Любопытно… Еще?

— Барон Красинский. И чаще всего не один. А с мадемуазель.

Следователь оторвался от бумаги, с интересом посмотрел на Грибова:

— С мадемуазель?

— Да, с мадемуазель.

— Это была его барышня?

— Скорее сообщница.

— Их к чему-то готовили?

— Не могу знать…

— Но ведь она зачем-то приходила?

— Мадемуазель поначалу была весьма активна… Затем надолго исчезла. И появилась только в тот день, когда…

— Что?

Хозяин магазина молчал, испуганно глядя на Гришина. Тот сделал шаг к нему, недобро поинтересовался:

— Вас что-то смущает?

— Нет.

— Так говорите. В какой день мадемуазель появилась?

Грибов теперь уже без разрешения потянулся за графином, налил воды, выпил. Затем с отчаянием тихо промолвил:

— В тот день, когда она всех перестреляла.

— Что?.. Что вы сказали?

— Стреляла мадемуазель… И никого живым не оставила. Меня почему-то пожалела. А может, не успела.

Егор Никитич от такого поворота сюжета присел на стул, осмысливая услышанное.

— Имя мадемуазель знаете?

— По имени никто ее не называл. Просто мадемуазель…

— Внешность помните? Какие-нибудь особенности лица?