Сонька. Конец легенды
Шрифт:
— Это мадам сказала последнее слово?
— Две с половиной.
— Мадам, только не надо тошнить мне на нервы!
— Это мое последнее слово, Яша.
— Последняя у попа жинка да у полицианта свисток! — Иловайский подумал, тяжело вздохнул, согласно опустил голову. — Знаете, мадам, что в городе после этого подумают за Яшу?.. В городе подумают, что он кинулся головой в навоз и при этом даже рук с карманов не повытягивал! — Одессит еще раз вздохнул и обреченно махнул. — Пишите, мадам, свои придуманные фамилии, но при этом не забывайте
— Когда приходить?
— Когда захотите. Сегодня вечером два будут уже сделаны, остальные завтра.
Сонька вышла из Яшкиной комнаты под внимательным взглядом сидевших, спустилась во двор, и одна из соседок не выдержала, громко крикнула:
— И вы верите этому биндюжнику Яшке? Он, мадам, сделает вам такие документы, что дальше нашего двора вы просто не выйдете! Полиция уже ловит вас, мадам! Лучше идите к Фиме через два дома, за него я скажу вам самые красивые слова!
Воровка засмеялась, отмахнулась:
— Красивые слова я скажу своему мужу.
Михелина ждала в пролетке как раз напротив выхода со двора. Сонька уселась рядом с ней, ткнула извозчика в спину:
— На Екатерининскую!
Тот стеганул лошадей, они лихо рванули с места и помчались с Молдаванки в сторону Дерибасовской, откуда было рукой подать до Екатерининской.
Одесса радовала запахом акаций, удивляла разношерстной, по-детски веселой, разноплеменной публикой — от греков и армян до хохлов и кацапов, — очаровывала разлапистыми каштанами, пугала кривыми улочками, очаровывала широкими бульварами, дурманила проблесками сквозь зелень бирюзового моря.
Сонька и Михелина подставляли лица под теплый воздух, пугались на резких поворотах, вскрикивали при спусках вниз, смеялись, поддерживали друг друга.
Извозчик понимал настроение женщин, оглядывался, улыбался, крутил кнутом, подгоняя лошадей и распугивая всякую живность по дороге, вплоть до зазевавшихся прохожих.
— А если Михель выйдет от зубного писаным красавчиком? — со смехом прокричала Михелина.
— Значит, влюблюсь по-новой! — улыбнулась мать.
— А вдруг он найдет помоложе и получше?
— Помоложе найдет, а вот получше — вряд ли!
— Я тоже так думаю!
Михелина обняла Соньку, прижалась к ней, от нежности даже закрыла глаза. Затем вдруг отпустила ее, серьезно произнесла:
— Сонь… Я только что подумала про Таббу.
— Я все время о ней думаю, — ответила мать.
Вскоре пролетка завернула на Екатерининскую, подкатила к небольшому особняку, на котором висела вывеска: «НАШИ ЗУБЫ — ВАШЕ ЛИЦО», остановилась.
Михель, одетый в черный дорогой костюм, стоял под вывеской и светился вставными серебряными зубами, как начищенный турецкий казан. Рядом с ним находился высокий худой господин с пейсами, смотревший на прибывших с печальной и снисходительной усмешкой.
Он подвел Михеля к пролетке, показал на него рукой:
— Вы видите
— Конечно, — улыбнулась Сонька.
— Что вы можете за него сказать?
— Красиво. С трудом узнала.
— Мадам, — печально произнес зубник, — я сейчас верну вам деньги за свою работу и пойду к себе домой, чтобы лечь и сразу умереть.
— Мы вас обидели? — воскликнула Михелина.
— Нет, вы не обидели, барышня… Вы Зяму убили.
— Почему, Зяма?
— Мадемуазель… Как вы можете видеть лицо этого господина, если оно таки полностью исчезло за сиянием его новых зубов? Теперь вам не нужно покупать зеркало, вы просто глянете папе в рот и увидите себя такой, какой в жизни еще не видали!
Женщины рассмеялись. Михелина соскочила с пролетки, растроганно обняла Зяму:
— Зяма, вы чудо!
— Мадемуазель, вы рискуете, — отстранил ее тот. — Если сейчас это увидит моя Циля, то считайте, жизнь ваша закончилась раньше, чем началась. И моя тоже.
Девушка подхватила Михеля под руку, потащила к пролетке. Уселись, махнули Зяме на прощание, и извозчик погнал лошадей дальше.
— Михель!.. — дочка восхищенно смотрела на отца. — Я просто не узнала тебя!
— Правда, хорошо? — улыбался он, еще не привыкнув ни к одежде, ни к новым зубам.
— Не то слово!.. Красивый, молодой, модный!
— А тебе? — повернулся он к Соньке. — Тебе как, Сонь?
Она взглянула на него, усмехнулась:
— Уж теперь я точно не стану покупать зеркало. Хватит твоих зубов.
— Где едем, господа? — оглянулся извозчик.
— В ресторан!.. — ответила Сонька. — В самый лучший! В самый дорогой!
— В дорогой или в лучший?
— В лучший! — засмеялась Михелина.
— Это две большие разницы, мадам!
— Будем обмывать мои зубы? — улыбнулся Михель.
— И костюм тоже, — кивнула Сонька.
Ресторан находился на Княжеской улице. Заведение было по-южному излишне вычурным, с большим количеством позолоты и зеркал и, судя по количеству публики в дневное время, действительно недурственным.
Для увеселения клиентов на небольшой сцене музыкальное трио довольно навязчиво шпарило дошедшее в Одессу томное аргентинское танго, официанты шмыгали между столиками весело и азартно, в углу в клетке орали одуревшие от шума и духоты попугаи.
Семья Блювштейн расположилась у широкого окна, из которого открывался вид на улицу, на прохожих, на проносящиеся экипажи.
Михель просто одурел от счастья и красивой жизни. Пока официант со своим помощником готовили на разделочном столике разносольные блюда, он, гордясь своим видом и зубами, с улыбкой изучал зал, подстукивал каблуком в такт музыке, переводил взгляд с дам в зале на своих женщин, улыбался еще шире.
Сонька с мягкой иронией наблюдала за ним, изредка усмехалась, тоже лениво поигрывала плечами под музыку, поглядывала на Михелину, с отрешенным видом наблюдавшую городскую жизнь через окно.