сон для двоих
Шрифт:
Дверь в квартиру, как я и был уверен заранее, вообще не запиралась. Выцветшие и засаленные обои, древняя мебель, вытертая краска на половицах, немытые окна - здесь внешнему явно не придавали больше значения, чем оно того заслуживало. Однако курили здесь только в одной комнате, где стояли большой круглый стол, несколько кресел у стен, компьютер в углу и полки с книгами. В прочих комнатах жили. Я заглянул туда, где обитала Вера: две кровати, диван и тумбочка. На одной кровати, прямо в одежде, кто-то спал, накрывшись драным одеялом.
Из-под одеяла торчали ноги, в джинсах и носках. Пол спящего определить было невозможно - человек
Ланзор - 2
Навир сел на кровати, бессмысленно огляделся и стиснул руками голову. Мать, уже поднявшаяся, чтобы приготовить завтрак заглянула в комнату к братьям и тихо спросила:
– Сон плохой приснился?
Сын кивнул, ощущая тревогу и недоумение матери, но сделал он это только, чтобы ее успокоить. Не объяснять же ей с утра, что сон вовсе не был плохим. Он просто был - насыщенным. Да, именно так. Невероятный наплыв мыслей и фактов, которые, в отличие от обычного сна вовсе не стремились улетучиться спустя несколько минут после пробуждения.
Утренние процедуры омовения и завтрака он проделал автоматически, как будто продолжая досыпать на ходу. Мать, вначале поглядывающая на него с опаской, успокоилась. Ей и так приходилось нелегко: сын, внезапно ставший грибником, был одновременно и счастьем и бедой. Счастьем - потому что грибники, как ни говори, относительно обычных людей являлись группой избранных, стояли выше остальных, и возвышением сына следовало гордиться. А беда... Беда заключалась в том же самом. Грибники поневоле - да и по собственному хотению, чего там говорить, тоже - отдалялись от обычных людей, живя своей, недоступной другим жизнью. Это отделение становилось тем более заметно, когда они продолжали жить в своих прежних семьях, постепенно становясь чужими родным и соседям. Этого мать и боялась, зная, что избежать такой судьбы никто еще не сумел.
Да Навир и не хотел никому ничего про свои сны рассказывать. Это были его, и только его сны, не имеющие отношения к снам прочих грибников, а тем паче - обычных людей. Уплетая яичницу с сосисками, он мысленно выделил в сегодняшнем сне три наиболее волнующих момента. Первый - девушка, или скорее молодая женщина по имени Марина. Ее лицо с острым носиком, изящно подведенными глазами, задумчиво глядящими вдаль, приковывало к себе внимание. Во сне он, пусть в незначительной степени, но мог своим вниманием руководить - но не в случае с Мариной. Второй - та легкость и четкость, с которой Ким Карлович обращался с окружающими. Причем Навир даже понимал, каким способом главный персонаж его снов добивался своего. Понимал, и был готов применить вновь открытые знания в своей жизни. И третье, что он счел главным: те занятия, которыми занимались юноши и девушки в доме, куда заходил Ким Карлович. Кажется, они искали способы, как без сукомы или смолы ареаки получать тот же самый эффект.
Тучи на горизонте скрывали восходящее Кюи, и лишь Ма бросала тусклый багровый свет на желтые и серые крыши поселка. В свете малого светила они казались чуть ли не белыми, тогда как листва выглядела почти черной. Ослепительно светился Гриб на окраине поселка. Несколько кошек возвращались из леса, где они охотились на мышей. В траве их, само собой, невозможно было разглядеть; Навир ощущал их присутствие другим чувством,
Сегодня он видел даже движение соков под корой деревьев: как будто что-то темно-зеленое неспешно всплывало внутри ствола. Астольд предупреждал, что сукома пробуждает способности у всех по-разному, но пока Навир никакой пользы от своих усилившихся талантов не видел. Да, он примерно знал, где находятся и чем заняты человек десять из их поселка, включая и Астольда, но практического применения это знание не имело. К тому же шестеро из них ему неинтересны. А умения различать крадущихся кошек и движение древесных соков вообще его напрягало, заставляя отвлекаться на посторонние вещи.
Ким Карлович - тот, во сне, уверял Веру, что каждый человек в любой момент времени уже располагает всем необходимым для полноценной жизни знанием. Наверное, Навир его не так понял. Ему не хватало знаний, и где их взять, он не знал. У грибников не было своих школ, учителей, книг - каждый предоставлен сам себе. Астольда это совершенно не волновало, так то был Астольд - лентяй и флегматик. Навир поймал себя на том, что употребил чужое понятие. Флегматик - это из земной психологии, из мира его снов. Скоро, по-видимому, он впитает в себя все знания Кима Карловича, которыми тот пользуется в обыденной жизни. Источник необычный, и можно ли на эти знания полагаться здесь, на Ланзоре, предстояло каким-то образом выяснить. Лишь в одном он мог быть уверен - о своих снах никто из грибников рассказывать не станет. Здесь он на чью-либо помощь рассчитывать не мог.
Работа оставляла голову свободной - заняты только руки и глаза, можно обдумывать свой сон хоть целый день. Парни, с которыми он вместе работал, продолжали с ним общаться, но как-то аккуратно, не навязываясь. Им и льстили разговоры с грибником, и отпугивала его сообразительность, на фоне которой они иногда смотрелись недотепами. Навир вначале удивлялся и пытался объяснить, что мозги у него и раньше хорошо работали и не мог он быстро так измениться, чтобы существующее различие стало непреодолимым. Но его не слушали. Возражать никто не решался, в словесном поединке он любого мог враз заткнуть за пояс. Ребята просто молча качали головами и переводили разговор на другое. И к тому же - они ждали, что он вот-вот от них уйдет.
Общее мнение, сложившееся в поселке, утверждало, что грибник либо вовсе не должен работать, либо, как Астольд, заниматься благородной умственной работой. Навир, колотящий деревянным молотком по жестяным коробам, воспринимался раздражающим исключением. Когда он в обеденный перерыв, отыскав листок бумаги, попробовал воспроизвести некоторые рисунки из своего сна, это как раз расценили как нечто вполне естественное. Рисовал юноша посредственно, но в данном случае он просто пытался запечатлеть на бумаге то, что иначе мог бы навсегда позабыть.
С большим трудом, после десятка попыток он смог воспроизвести относительно узнаваемо летящие навстречу стаи птиц. Черные птицы летели из темной половины рисунка, светлые - из светлой, причем на переходе от тьмы к свету черные птицы выявлялись из промежутков между белыми; а белые, соответственно в темноте оформлялись из промежутков между черными птицами. Собравшиеся за его спиной ребята одобрительно зашумели, когда он закончил рисовать. Некоторые даже попросили сделать такой рисунок и для них. Навир обещал.