Сон №9

Митчелл Дэвид Стивен

– Всегда пожалуйста.

Кондуктор идет по вагону дальше. Над сиденьями напротив, за кольцами поручней, висит реклама Интернета. Из компьютерной микросхемы растет яблоня, из микросхем, висящих на ее ветках, растут новые яблони, а на этих яблонях покачиваются новые микросхемы. Этот лес выбивается за пределы своей рамки и занимает рекламные места справа и слева. Я и представить не мог, что какая-то часть моего мозга продолжает думать о диске Кодзуэ Ямая, но в эту секунду меня осеняет грандиозная мысль. Я окончательно, окончательно просыпаюсь.

***

Мои

мысли далеко, но в «Нероне» думать не обязательно. Когда, с последним ударом вторника, я вхожу, Сатико кидает на меня таинственный взгляд – ей известно о нашей с Аи ссоре,– но у меня нет сил думать об этом. Тот Эйдзи Миякэ, которым я был всего двадцать четыре часа назад, сновал по этим же самым трем квадратным метрам Токио, производил на свет пиццы – и был счастлив и слеп, проклятый идиот. Хотел бы я иметь возможность предупредить его. Хлопнув бодрящего напитка, чтобы отогнать сонливость, я начинаю выполнять скопившиеся заказы.

– Ты принес мне мою девятку бубей, мэн? – спрашивает Дои, когда возвращается.

Я и забыл.

– Нет. Завтра.

Дои поздравляет себя.

– Магия – это умение создавать совпадения, мэн. В этой жизни совпадения – единственное, на что ты можешь положиться.

Я мою руки и лицо. Каждый раз, когда визжит дверь, я боюсь, что это наемный убийца из банды Цуру. Каждый раз, когда звонит телефон, я боюсь, что Сатико или Томоми появятся перед окошечком и протянут мне трубку со словами: «Тебе звонят, Миякэ. Представиться не пожелали». Дои сегодня разговорчив больше обычного – он рассказывает, как потерял прежнюю работу. Он был ночным сторожем на многоэтажном кладбище, где прах умерших хранился в бесчисленных крошечных сотах-гробницах. А уволили его, когда он подменил запись буддистских погребальных мантр собственной музыкой.

– Я прикинул, мэн,– вот если бы я был заперт в такой коробке на веки вечные, что бы я выбрал? Монахов, которые издают стенания, пробивая-в-кармане-брешь-намного-серьезней-чем-телефонные-счета, или золотую эру рок-н-ролла? Никаких колебаний! Я чувствовал, как меняются вибрации этого места, мэн, когда я поставил «Grateful Dead».

Дои перерезает себе горло указательным пальцем. Я слышу его, но не вслушиваюсь. Его пицца выползает из печи. Я кладу ее в коробку, и он уезжает. По радио передают «I Heard It On the Grapevine» – зажигательный шальной напев [135] . Сатико открывает окошечко:

135

Песня из альбома Марвина Гея, 1968 г. Также исполнялась группой «Creedence» и многими другими.

– Тебе звонок на третьей линии – таинственная незнакомка!

– Аи?

– Не-е-ет.

– А кто?

– Она сказала, что звонит по личному делу.– Сатико перегибается через прилавок, нажимает кнопку висящего на кухонной стене телефона и протягивает мне трубку.

– Алло?

Позвонивший не отвечает.

От страха я почти визжу:

– Я больше ничего вам не должен!

– Два

часа – это уже «Доброе утро» или еще «Добрый вечер», Эйдзи? Мне трудно решить.

Женщина средних лет, но не Мама-сан. Кажется, нервничает не меньше меня.

– Послушайте, скажите, кто вы?

– Это я, Эйдзи, твоя мама.

Я прислоняюсь к прилавку.

Томоми наблюдает за мной через щель в окошечке. Я закрываю его.

– Это, э-э, сюрприз.

– Ты получил мои письма? Мой брат сказал, что передал их тебе. И что ты теперь живешь в Токио.

– Да.

Да, я получил твои письма. Но лекарство, которое затягивает твои раны, заставляет кровоточить мои.

– Так…– Мы начинаем говорить одновременно.

– Сначала ты,– говорит она.

– Нет, сначала ты.

Она делает глубокий вдох.

– Один человек попросил меня выйти за него замуж.

– Мне это интересно?

– О.

Томоми приоткрывает дверцу. Я в бешенстве захлопываю ее. Надеюсь, я сломал этой стерве нос.

– Поздравляю.

– Да. Это владелец отеля в Нагано, о котором я рассказывала в своем последнем письме.

Ха, владелец отеля? Ну и рыбку ты поймала. Особенно если вспомнить о твоем прошлом.

Зачем ты мне все это рассказываешь?

Раньше ты не давала себе труда рассказывать нам о своей жизни.

Тебя никогда не заботило, что мы думаем. Нисколечко.

Ты хочешь, чтобы я порадовался за тебя? Чтобы сказал: «Конечно, мама, это отличная новость!»?

Я почти готов покончить с нашими обоюдными страданиями и повесить трубку.

– Откуда ты звонишь? – произношу я в конце концов.

– Я вернулась в клинику в Миядзаки. Это… выпивка, понимаешь. Я больна уже очень давно. Вот почему…

Но сейчас… он – владелец отеля, кстати, его зовут Ота,– он говорит, что, когда мы поженимся, мои трудности станут его трудностями, и поэтому… Я хочу поправиться. Поэтому я вернулась сюда.

– Понимаю. Это хорошо. Удачи.

«Госпожа Ота». Такая же, как все, замужняя, уважаемая. ПЕРЕЗАГРУЗКА. Новый покровитель, новые банковские карты, новый гардероб. Мило. Но ответь на мой вопрос: «Зачем ты мне все это рассказываешь?»

Я понимаю.

Господин Ота ничего не знает про нас. Ты ему не рассказывала. Ты хочешь увериться, что я не разглашу твои грязные маленькие секреты. Я прав?

– Он очень хочет с тобой познакомиться, Эйдзи.

Как мило с его стороны. Почему я должен встречаться с этим магнатом гостиничного дела?

Прошло двадцать лет – слишком поздно начинать разыгрывать заботливую матушку, матушка.

Дело в том, что ты всегда приносила мне одни несчастья. Ты и сейчас делаешь меня несчастным.

Все замечательно. Разберись со своим алкоголизмом, выйди замуж, живи долго и счастливо и оставь меня в покое. Истеричная, алчная, бессердечная ведьма.

Окошечко открывается – показывается шариковая ручка, к которой прикреплен белый флажок,– на полке, источая кофейный аромат, появляется неприкасаемая кружка Сатико с нарисованным на ней Дораэмоном. Окошечко захлопывается.