Сон № 9
Шрифт:
– Зачарованный край ждет.
Мириам ведет нас сквозь череду занавешенных передних – я тут же забываю, с какой стороны мы пришли. Каждый занавес расшит иероглифами-кандзи, такими древними, что их и не прочтешь. Наконец мы входим в задрапированный зал, где обстановка не менялась с 1930-х годов. Окон нет, на стенах, обитых плотной стеганой тканью, красуются вышитые панно с изображениями древних городов. Тугие кожаные кресла, пустующая барная стойка красного дерева, отделанная латунью, медленно раскачивающийся маятник, тусклая люстра. Ржавая клетка с открытой
– Ух ты, – говорит Бархотка.
– Типа крышеснос, – говорит Кофе.
Резкий запах, напоминающий бабушкин лак для волос, заставляет меня чихнуть.
– Господин Даймон! – За барной стойкой появляется густо нарумяненная женщина. – Со спутниками! Ну надо же!
На ней головной убор из павлиньих перьев и усыпанные блестками вечерние перчатки. Она помавает рукой, как увядшая актриса:
– Как вы все молоды и полны сил! Вот что значит юная кровь!
– Добрый вечер, Мама-сан. Тихо для субботы?
– Уже суббота? Здесь не всегда знаешь, какой сейчас день.
Даймон ухмыляется. Кофе и Бархотка – желанные гости везде, где есть мужчины, готовые раздеть их в своем воображении, но я, в джинсах, футболке, бейсболке и кроссовках, чувствую себя как золотарь на императорской свадьбе. Даймон хлопает меня по плечу:
– Я хочу пригласить своего брата по оружию – и наших божественных спутниц – в отцовские апартаменты.
– Саю-тян вас проводит…
Даймон прерывает ее. В его улыбке сквозит злость.
– Но ведь Мириам свободна.
Между Даймоном и Мамой-сан идет безмолвный обмен репликами. Мириам с несчастным видом отводит глаза. Мама-сан кивает; ее лицо словно бы каменеет.
– Мириам?
Мириам оборачивается, с улыбкой произносит:
– Это доставит мне такую радость, господин Даймон.
– В основном я езжу на кабриолете «порше-каррера-четыре» цвета берлинской лазури. У меня слабость к «поршам». Их изгибы, если присмотреться повнимательнее, в точности повторяют изгибы коленопреклоненного женского тела, застывшего в покорном поклоне. – Даймон смотрит, как Мириам разливает шампанское.
Бархотка опускается на колени:
– А ты, Эйдзи?
Прекрасно. Ко мне уже обращаются по имени.
– Я, э-э, предпочитаю двухколесные средства передвижения.
Бархотка восторженно восклицает:
– О, ты ездишь на «харлее»?
Даймон отрывисто хохочет:
– Как ты догадалась? Для Миякэ «харлей» – это, как бы получше выразиться, своего рода траходром, возможность оттянуться на свободе в перерывах между концертами, верно? В окружении
При свете лампы Мириам похожа на призрак, но не теряет достоинства. В комнате уютно и тепло. Я вдыхаю запахи духов, косметики и свежих татами.
– Ну что вы, господин Даймон. Женщинам не пристало упоминать о годах.
Даймон распускает свой конский хвост.
– Значит, мы говорим о годах? Ну надо же. Похоже, ты здесь очень счастлива. Что ж, шампанское у всех налито. Я хочу провозгласить два тоста.
– И за что же мы типа пьем? – спрашивает Кофе.
– Во-первых, как Миякэ уже знает, я только что освободился от одной поганой женщины, которая разбрасывается обещаниями с той же легкостью, с какой шлюха – вот прекрасное сравнение – натягивает клиенту презерватив.
– Я точно знаю, каких женщин ты имеешь в виду, – кивает Кофе.
– Мы так хорошо понимаем друг друга, – вздыхает Даймон. – Выбирай, где поженимся: в Вайкики, Лиссабоне или в Пусане?
Кофе теребит серьгу Даймона:
– В Пусане? В этой корейской клоаке?
– Ядовитое местечко, – соглашается Даймон. – Возьми серьгу себе.
– Типа феерично. Ну, за свободу.
Мы звеним бокалами.
– А какой второй тост? – спрашивает Бархотка, поглаживая хризантему.
Даймон жестом указывает на Кофе и Бархотку:
– Ну конечно же – за цвет истинной японской женственности. Мириам, ты смыслишь в таких вещах. Какими качествами должна обладать моя будущая жена?
Мириам обдумывает ответ:
– В вашем случае, господин Даймон, – слепотой.
Даймон прикладывает ладони к сердцу, будто хочет остановить кровотечение:
– О Мириам! Где твое сострадание? Мириам любит кормить уток, Миякэ. По слухам, к водоплавающим она относится с большим участием, чем к своим любовникам.
Мириам чуть улыбается:
– По слухам, водоплавающие внушают больше доверия.
– Внушают, говоришь? Или выпрашивают его? Не важно. Но согласись, мы с Миякэ – самые счастливые мужчины в Токио.
Она смотрит на меня. Я отвожу взгляд.
Интересно, как ее зовут по-настоящему?
– Лишь вам самим известно, насколько вы счастливы, – говорит она. – Это все, господин Даймон?
– Нет, Мириам, не все. Я хочу травки. Той самой, кармической смеси. А как тебе известно, после травки меня всегда пробивает на жрачку, так что через полчасика принеси нам чего-нибудь поклевать.
За ширмой-фусума скрывается выход на балкон. Токио вздымается со дна ночи. Всего месяц назад я помогал двоюродному брату чинить ротоватор на чайной плантации дядюшки Апельсина. А теперь – только посмотрите. Из банки «КИРИН ЛАГЕР» шестиэтажной высоты льется одуванчиково-желтая неоновая струя. За темным озером Императорского дворца на вершине «Паноптикума» мигают заградительные сигнальные огни. Мерцают Альтаир и Вега, каждая на своей стороне Млечного пути. Шум транспорта стихает. Бархотка перегибается через перила.