Сомнамбула
Шрифт:
За окном осенний пейзаж. На подоконнике — красные яблоки, крупные, с розовыми прожилками. Сад осыпается, спелые сливы падают на крышу дома, деревья, опутанные паутиной, потерявшие зрение и слух, застыли в ожидании зимы. Жизнь клонится ко сну, но даже во сне она полна сил.
Я продолжаю читать. Страницы раздваиваются, и чем больше я успеваю прочесть, тем больше их становится. Наконец, оторвавшись от книги, я снова смотрю в сад. Солнце по-прежнему висит над горизонтом, сумерки так и не перешли в ночь. Внезапно я замечаю круп белой лошади, которая щиплет траву под яблоней. Перемещаясь с места на место, она плывет, не касаясь земли. Ее всадник
У меня осталось несколько секунд, но уже ничего нельзя исправить.
В комнату входит(?) юноша, его лицо словно высечено из камня — оно одновременно мужское и женское, локоны цвета пшеницы, нечеловеческая красота, которая вызывает только раскаяние и ужас. И я сразу понимаю, что теперь умру. Начинаю что-то лепетать, о каком-то деле, которое не закончено, я должна,я одна, у меня дети, я еще не готова, но он безжалостно, не слушая, не медля ни секунды отсекает мне голову. Сияние разливается по комнате, которой больше нет».
(87)
«Мое дыхание слабеет. Провожающий шепчет на ухо — ты будешь удивлена, растеряна, сбита с толку, но эти слова потеряют свой смысл. Там нет ничего, похожего на здешнее, ничего из того, что можно представить, к чему мы привыкли. Не думай, все равно не угадаешь. Разве что шампанское — пузырьки, пена, сладкое, зеленое бутылочное горло, одним выстрелом, сразу, в ослепительный свет».
(88)
«Переход с каменными стенами и потолком, ни одной лестницы, пологий уклон вверх. Еще несколько поворотов — и мы у цели. То ли глаза закрыты (завязаны?), то ли нетерпение так велико, но я не помню тех, кто идет вместе со мной. Разговоры о чем-то обыденном, а значит, о самом главном, о чем забыть можно только на время.
Переход светлеет, на полу появляется хвоя, мелкая листва, видны неровности (следы тех, кто прошел здесь до нас?), и вот сверху пахнуло летним теплом, нагретым асфальтом, тополем, горячим хлебом, свежей краской.
Господи, мы и не ожидали. Здесь жаркий май, цветущие бульвары, чисто вымытые окна, сирень, пустые скамейки. На нас, наверное, и лица нет, а одеты мы как арестанты. Но это ничего.
Счастье быть здесь, почти астматического свойства. Нам предстоит долгое и трудное привыкание к свету, нужно будет смотреть прежде на воду, на отражения вещей, на колеблющееся пламя. Мы идем и не можем расстаться, хотя нам в разные стороны. Звенят трамваи, воробьи купаются в пыли, и я стою как вкопанная под окнами дома, мимо меня входят и выходят дети, из окон — разноголосица, настраиваются все сразу, кто-то отбивает такт, кто-то считает вслух, поднимается вверх по линеечкам нот до самого неба и потом вниз, ко мне, а я — старый тополь, обрезанный ранней весной, из надтреснутого ствола вверх — тоненькие зеленые ветки, как руки, седой и оглохший от счастья».
(89)
* S2 J3; N2 V3; F2 конец таксона ветви
тема закрыта
«Свадебное путешествие по средиземноморскому побережью. Развалины, развалины, развалины. Лодочки, музеи, отели три звезды, поцелуи, сон. В конце месяца на первый план понемногу выступают маленькие магазинчики (нет сомнений, в этом сне я — женщина). Вот еще один, но я разочарована уже на входе, одежда дрянная, какая-то войлочная и бесцветная. Хозяйка
На парковочной площадке несколько экскурсионных автобусов, в одном из них я замечаю водителя, очень похожего на нашего, но это не он. До чего же местные любят темно-голубой цвет — наверное потому, что он прекрасно оттеняет черные волосы и смуглую кожу. Впрочем, они все на одно лицо.
Кажется, я вышла с обратной стороны магазина, потому что это место мне незнакомо. Придется вернуться, иначе я непременно потеряюсь. Не стоило проявлять инициативу. На входе в магазин у меня начинает кружиться голова и я падаю, теряя сознание, в каком-то подсобном помещении (разве мы здесь были?). Последнее, что отпечатывается на сетчатке, — войлочный коврик на потолке, потертый, некрасивый, с изображением попугая на жердочке, лапа на цепочке, в клетке поилка и зеркало.
Где и как очнулась — не помню.
Муж вел меня по улице, а я никак не могла сфокусироваться, не понимала, куда мы идем.
Автобус наполовину пуст. У мужчины на переднем сиденье седые волосы, его лицо мне смутно знакомо. Краем глаза я замечаю, что все пассажиры пожилые люди. Они горячо приветствуют меня, и это странно. Их оживление, их неестественная радость, смешанная с жалостью, совсем не пропорциональны тому факту, что кто-то зашел в экскурсионный автобус. Я начинаю прозревать. Спрашиваю у мужа: „Сколько времени я отсутствовала?“
Он отвечает — „СОРОК ЛЕТ“.
<…>
В ужасе хватаюсь за свое лицо, ощупываю его
отвернитесь, не надо смотреть,
понимая теперь, откуда сочувствие. Сорок лет, я должна быть уже глубокой старухой (эти бессознательные расчеты, конечно, возникают у меня тридцатилетней, которая упала на пол в маленьком магазине).
У меня отняли жизнь. Больше ничего не будет.
Один из пассажиров, парикмахер по специальности (так он представился, видя, что я его не узнаю), берет в руки ножницы и коротко стрижет меня. Остальные пассажиры наблюдают. Они расходятся во мнениях: часть уверена, что стало хуже, чем было, другая — что я теперь выгляжу моложе, хотя и похожа на монашку. Зеркала нет ни у кого.
Начинаются разговоры о том, как меня разыскивали и вызволяли из плена.
Хозяева магазина держали его в качестве прикрытия для каких-то грязных дел, а сами заманивали посетителей и обращали их в рабов. Они пичкали людей запрещенным психомиметическим средством, от которого сначала пропадает память, а за ней — и воля. Оказывается, меня выдали замуж за конюха, я работала прислугой, стояла за прилавком, гуляла с хозяйскими детьми, мыла полы. Мои руки, кроме их почтенного возраста, ничем, однако, не выдают мое подневольное прошлое.
Дальше — мысль о том, что должно произойти после сорока лет непрерывного употребления сильнодействующих средств. Муж говорит — мы нашли хорошего нарколога, он поможет. Как же ты не понимаешь! Я не вынесу этого лечения и вряд ли смогу вернуться к жизни. Вы зря старались. Стоило ли спасать меня, не лучше ли было оставить все как есть.
У нас с тобой нет и не может быть детей, нет будущего, мы старики, которые не засыпали и не просыпались вместе, и я даже не помню, был ли у нас дом или сад. Я помню только твое лицо.