Соломенное сердце

Алатова Тата

— Вот, — сказал Даня довольно, — и ничего выдирать из стены не нужно.

За широкими, нараспашку, воротами был виден двор, и старая развалюшка, которую уже начали разбирать. За ней горделиво высился новый дом.

У развалюшки стояла на коленях женщина, лет этак под пятьдесят, красивая мягкой округлой красотой, и что-то ворковала над разобранными стенам. На покрытой вышитой скатертью скамейке находился пышный хлеб, кувшин молока и миска с желтой, посыпанной зеленью, картошкой. Даня сглотнул набежавшую слюну,

вдруг поняв, что успел как следует проголодаться.

— Что, — спросил он участливо, — не хочет перебираться ваш горт в новый дом?

Женщина вскинула на него печальные, уставшие глаза.

— Ни в какую, — расстроенно произнесла она. — Уж я и уговариваю, и задабриваю и подманиваю… А что толку от таких хором, если в них нет горта? Вчера о половик запнулась, чуть шею себе не свернула, сегодня об ухват обожглась.

Даня опустился с ней рядом на истоптанные одуванчики, положил руку на почерневшее от старости дерево, прислушался.

От развалюхи не веяло тем особым теплом, которое всегда исходило от гортов. Неужели он совсем ушел, а то и того хуже? Духи жили долго, но все же не были бессмертными.

— А давно с вами этот горт? — спросил он.

Женщина задумалась.

— Давно, еще при прабабке моей жил… Уж так любил ее, что ходил повсюду следом, как щеночек.

— Ого!

Горты редко показывались людям — их можно было увидеть в отражении тарелок, в переливах капель на окнах, в солнечных зайчиках на стенах. Крохотные, обязательно бородатые существа жили за печкой или на подлавке, умели оставаться незаметным, и порой только мягкий топоток крошечных ножек намекал, что по комнате прошел хранитель дома.

И теперь Дане хотелось молча уйти от этой женщины и не становиться тем самым гонцом, который приносит дурные вести.

— Я Данила, — сказал он дружелюбно, — разговаривающий с духами. И, кажется, — он постучал по развалюшке, — тут уже никого нет.

— Как — нет? — охнула женщина. — Да куда же он подевался? Не мог же взять и убежать к соседям.

— Не мог, — согласился Даня.

Тут ее серые глаза округлились, а потом наполнились слезами.

— Стало быть… вы уверены?

— Наверное, он был очень привязан к дому, и когда понял, что его вот-вот снесут, решил уйти вместе с ним.

Женщина заплакала в голос, как по человеческому покойнику.

Даня поднялся и отошел от нее назад, чтобы не мешать чужому горю.

Поля показала глазами на оттопыривающийся карман драных портков Птица — неужели и здесь что-то спер, паршивец?

— А ведь я говорила, — причитала хозяйка, — так нет ведь! Приспичило им новую домину строить! Нечто в старой не дожила бы я свой век…

Из-за сарая, как по команде, появилось трое молодых рослых молодцев, неуловимо похожих друг на друга, уставились на пришлых со со злобным подозрением.

— Обижают, что ли, мам? — коротко спросил один из

них, и Даня поспешно отступил, оценив его кулаки. А еще перепачканные краской пальцы — нашелся плодовитый художник.

Хозяйка проворно вскочила на ноги и плеснула детину полотенцем.

— Понастроили! — крикнула она. — Поналомали!

— Что мы сделали-то? — растерялся он.

— Верни, что взял, — шепотом велел Даня Птицу.

Тот замотал головой, накрыв свой карман ладонью.

— Не могу, — ответил он тоже шепотом, — мое! Сам нашел!

— Это подкова, — тихонько сказала Поля, — там, на верстаке лежала. Авось, не хватятся.

— Свалился дурень на наши головы, — опечалился Даня, но свару затевать пока не стал — не до того было.

Мать и трое сыновей, меж тем, уже обнимались.

— Что же теперь делать? — хозяйка растерянно огляделась на них.

— Что-что, — развел он руками, — нового горта заводить. Пока он маленький, вы с ним, конечно, набегаетесь — и теплого молока с медом надо, и каши, и пирогов, а уж как конфеты они по первости уважают! И разговаривать в доме все время нужно ласково, не кричать лишнего, не ругаться. Но ничего, лет через десять горт войдет в силу, отплатит вам за старания сторицей.

— Нового горта? — хозяйка снова заплакала. — А как нашего-то проводить, почтить напоследок?

Даня невольно порадовался — какие славные им попались люди, понимающие.

— Сейчас все сделаем, — пообещал он.

И тут один из сыновей вдруг выступил вперед, подошел к верстаку, прищурился, нахмурился.

— И где, — спросил он мрачно, — дедушкина латунная подкова, которую я чистить собирался?

Ох!

Глава 17

Поле уж доводилось видеть мордобитие — на КПП Верхогорья, когда Горыч, не долго думая, зарядил по уху какому-то предприимчивому продавцу серебра, пытавшемуся толкнуть свой товар подороже и побыстрее. Она запомнила недоумение, взметнувшееся в глазах того продавца, и какую-то совсем детскую обиду.

Внутренне сжавшись, она замерла в ожидании неминуемых неприятностей. Сейчас их шебутного Ворона как пить дать отлупят, и пусть он сам виноват — все равно ей не хотелось, чтобы ему стало больно.

И тут Даня засмеялся — легко, звонко, искренне.

— А подкову наш Птиц стибрил, — объявил он с такой бесхитростной радостью, что все три здоровущих, что дубы, парня обалдели и захлопали глазами, не понимая, как реагировать.

Даня бесцеремонно похлопал Ворона по карманам, полностью пренебрегая его возражениями.

— Стибрил, свистнул, слямзил, похитил, — приговаривал он, все еще смеясь. — Да вот же она!

С ловкостью ярмарочного щипача Даня извлек на свет подкову и гордо ее всем продемонстрировал.