Соло для рыбы

Кулешова Сюзанна

– Садись рядом. Поможешь мне упаковать руту, совсем боюсь потерять траву. Это не трогай.

– Что это?

– Омела. Не для твоих рук.

– Почему?

– Не трогай этого сейчас, до поры до времени. Ещё года два, или хотя бы год…. Поняла?

– Почему?

– Твоя сила не вызрела. Если ты съешь незрелый плод, тебе будет плохо. И цветку плохо, если ты раньше времени возьмешься за него. Ему будет плохо – он не забудет, не сможет тебе помочь.

– А рута?

– А руте ты уже не страшна. Уже второй месяц, как я заметила.

– Ты заметила?

– Конечно. А ты зря ко мне не пришла, я бы всё рассказала.

– Я

думала, это наказание.

– А это и есть наказание всем женщинам. Слава Богу, ты – женщина. Но нести его надо гордо. И в чистоте.

– Ты звала меня только просушить траву? Ведь не только для этого. Правда? Ты должна разобраться со мной? Как? Меня будут судить всем табором?

Бабка молчала.

– За что? Скажи, наконец. Почему он такой злой? Тебе что–то известно. Ведь так? Я хотела убить его? Убить отца?

– Нет, не хотела. Я знаю, что ты пытаешься, можешь попытаться, бежать. Все это знают и стерегут тебя.

– Зачем. Ведь…

– Что ведь? Думаешь, если ты убежишь, табору будет легче? Глупая. Для нас есть ты или нет тебя, не имеет значения, к сожалению. К большому сожалению.

– Ты не хочешь мне объяснить ничего. Почему меня ненавидит отец? Почему все сторонятся меня? Почему умерла мать? Почему я даже имени своего не знаю? У меня есть имя?

– Нет. Никто не решился назвать тебя. Пока.

– Почему? Что я сделала?

– Ты – ничего. Ты родилась. Этого достаточно. Тёмной зимней ночью, на полнолуние, и в затмение, в полночь, перед первым весенним месяцем, но весна тогда пришла поздно, как будто зима не хотела прощаться с тобой. И тебя облизала черная собака раньше, чем я успела принять роды. И твой отец не знал, что ты должна быть. А остальное лучше пока не знать тебе

– Кто мой отец?

Бабка сделала вид, что не желает продолжения разговора. Она достала ларец с лечебными камнями, чтобы промыть их в отваре хвощей.

– Кто мой отец?

– Тот, кто не дал тебе имя. До сих пор.

– Кто?

– Он придёт, чтобы сделать это.

– Поэтому табор… Куда? Кто эта чёрная собака? Это просто собака?

– Не совсем. Так говорят цыгане, когда посреди зимы, в лунное затмение вдруг прекращает идти снег, дует чудовищный ветер, а за ним приходит гроза. Ты появилась на свет под шум бури, во время дикой пляски дождя и вихря. Так бывает очень редко. На моей памяти это было один раз.

– Когда я родилась? Мой отец – цыган?

– Я должна была сказать тебе только то, что сказала. А теперь.… Беги. Никто ничего не заметит до завтра. Но не туда, куда собиралась. Беги к северу. Если выживешь…

– Что? Говори, что?

– В тебе великая сила, помни. Великая. И в этом твой дар и твоё наказание. И проклятье… только не вижу, чьё… Лучше и вовсе не знать, чем нести такое. Я помню сказания нашего народа, я слышала чужие. Это бывает. Очень редко. Бог тебя храни.

Она выпрыгнула из бабкиной повозки. Вокруг плотным коконом смыкалась ночь, зачёркивая очертания кибиток, деревьев, дороги. Ветер бросился в ноги и заскулил в юбках, пытаясь порвать их своими колючими, но беспомощными зубами.

– Не ты ли, чёрный пёс, что облизал меня? – шёпотом спросила она – Жаль, не ты. Был бы хоть кто–то со мной.

Ветер ткнулся мокрым носом в её лицо, полетел в сторону, к северу, как будто приглашал за собой. Она даже улыбнулась ему вдогонку. В соседней кибитке кто–то заворчал, и она, испугавшись, что её могут увидеть, юркнула к деревьям в темноту и побежала, что было

сил, пока хватит сил. Она решила, что будет так бежать через лес, сколько возможно, чтобы не думать ни о чём, чтобы убежать так далеко, чтобы не было сил вернуться, чтобы не помнить от усталости и голода кто она, точнее то, что она не знает кто она. Так лучше забыть об этом. «Это не я, это не я, это кто-то другой продирается в мокрых одеждах через лес, я просто придумала его, просто придумала, а меня вообще нет ещё. Я – рыба, кистепёрая рыба, притаившаяся где-то на дне, ждущая свою добычу или своего любовника» – думала она и удивлялась незнакомым словам, появляющимся невесть откуда в её мозгу. Ей казалось, что ветер и впрямь бежит с нею рядом, подгоняя навязчивый мелкий дождь, и она представляла, что он тот самый пёс, плывущий в море над рыбой. Становилось трудно дышать, и сильно болели ноги, избитые корнями и камнями. «Какие ещё ноги. Это плавники. Я ударилась плавником о корягу. Здесь в этой заводи, где я никогда не была, очень дурная вода. Надо убираться отсюда как можно быстрее, надо плыть, плыть». Она поднырнула под очередной выступ, и тут её что-то с силой ударило в грудь, и она стала медленно погружаться на дно. Это было даже приятно – снова в покой. Навсегда. Забиться поглубже и не вылезать.

Её уже начал покрывать ил и водоросли, когда она увидела над собой знакомую тень огромной горбоносой рыбы. «Ты нашёл меня, чтобы спасти?» Рыба кружила над ней, поднимая потоки воды, создавая целый вихрь, который в свою очередь вытолкнул её тело из расщелины, поднял и понёс куда-то вверх, к свету, и на своём лице она ощущала дыхание океана.

– Маша! Мария! Пора! Да проснись же! Не дома на диване.

– Чёрт! Простите. Плохо спала сегодня. Эта гроза… и всё такое.

– Я не буду спрашивать, что «всё такое». А то рискуешь остаться без работы на сегодня и потерять интересный заказ.

– Что? Опять внеплановая экскурсия? Ведь о другом договаривались.… Это ж готовиться нужно. Хоть чуть-чуть. Я же просила.

– Тебе не нужно. Ты это вдоль, поперёк, по диагонали и с закрытыми глазами дождливой безлунной ночью…

– Хватит! Куда?

– По Распутинским местам. С иностранными гостями. По «англицки» надо. Так что, вон твой автобус, а в нём принцы заморские ждут с нетерпением возможности коснуться бесславных страниц российской истории. Их просто торкает от этой темы. Они тащатся, когда какой-то народ сам себе нагадит, а потом с гордостью всем об этом вещает.

– То есть?

– Ну, евреи своего бога распяли, а русские свою душу расстреляли, и, заметь, не одну, ну и так далее.

– Да я не про это. То есть, мне опять на Мойку, на Гороховую…?

– Опять?

– Ладно, ладно. Забей. Чёрт.

– Ну? Идёшь?

– Да иду, иду, конечно. Ну, дед…

– Какой дед?

– Старый

– А?

– Ага!

Автобус подмигивал мутным глазом поворотника и ехидно улыбался, скалясь моторной решеткой, или как эта пасть у него называется. Не сильна я в их анатомии. Водитель приветливо махнул рукой из окна. Я обрадовалась – это был Сергей Михайлович – Филолог-фольклорист по образованию. Так что иноязычным господам, если у меня по какому-либо вопросу не найдётся нужных слов, будет возможность развлечься и пополнить свои лингвистические коллекции расписными, многослойными русскими матрёшками. Всё складывалось на редкость удачно – то есть поводов для беспокойства хватало.