Солнечные часы
Шрифт:
Я ждал этого «завтра» с таким интересом, точно и в самом деле верил Сауровой сказке. Даже спал плохо.
На другой день прямо из школы мы направились на Красивую улицу, где, как говорил Саур, остановился у своих знакомых этот человек. Я знал Красивую улицу. Почему она называется так, неизвестно: она узкая, мостовая ее покорежилась, деревья худосочные. В Нальчике есть улицы куда более красивые.
Шагая рядом с Сауром, я рассказывал ему, как ловят в нашей станице знаменитую донскую селедку, а сам прислушивался к странным звукам, которые откуда-то неслись к нам. Звуки были похожи на флейту
У трехоконного домика Саур остановился и заглянул в щель забора:
— Вот он!
Я нашел другую щель и проворно прильнул к ней. Под густой липой спиной к нам сидел человек в черкеске и что-то говорил по-кабардински, а перед ним, с обращенной в пространство улыбкой, стоял пожилой мужчина, тоже в кавказской одежде, и внимательно слушал. Ясные, немигающие глаза его, казалось, смотрели прямо на солнце.
— Кто из них? — шепотом спросил я.
— Тот, что говорит.
— А что он говорит?
— Он говорит: «Это ничего, Коншобий, что глаза твои незрячи: ты видишь душой. Ходи и весели сердца людей».
Человек встал и вложил в руку слепого какой-то продолговатый, закругленный предмет, очень похожий на рог. Предмет был украшен блестящими шариками и пластинками. Слепой взял его и поднес к улыбающимся губам. И сразу воздух наполнился нежными и веселыми звуками. В них слышался и смех ребенка, и свист щегла, и быстрый, задорный цокот чьих-то каблучков. Проходивший по двору петух остановился и оторопело глянул одним глазом на музыканта. Потом вдруг распустил нарядное крыло и закружился на месте, быстро перебирая лапками. Не отрываясь от щели, затопали ногами и мы с Сауром.
Слепой перестал играть, прижал рог к сердцу и молча поклонился. Слегка протянув руку вперед, он пошел к выходу.
— Легкие у тебя, Коншобий, пальцы! — с ноткой зависти и восхищения сказал человек. — Легкие, как сон. Живи много лет!
Он пошел вслед за слепым к калитке, и я вскрикнул, узнав в нем вчерашнего забавного кабардинца.
Мы отпрянули от забора и с преувеличенным вниманием принялись рассматривать небо. Но хитрость не удалась. Человек пожал на прощание слепому руку, повернулся к нам и, смеясь глазами, сказал по-русски с чуть заметным, приятным акцентом:
— Зачем лезть в щель, когда есть дверь? Входите, юноши. Молодежи я рад всегда.
Так познакомились мы с Байрамом. Не знаю, что ему понравилось в нас, только с того дня мы проводили у него почти все наше свободное время, и он всегда радовался, когда мы к нему приходили.
Кто он был, этот удивительный человек? Сам себя он называл просто мастером. Конечно, он был мастер, но не простой, а какой-то особенный, необыкновенно интересный. Потом я много слышал о нем от людей. Люди говорили, что у него пальцы волшебные, ум как у мудреца, а душа как у ребенка. Он чинил и дырявые крыши, и дамские миниатюрные часы, и скрипучие арбы, и блестящие велосипеды. Ему всегда хотелось придумать такую вещь, какой люди еще не знали. Он изобрел музыкальные инструменты с какими-то новыми звуками, солнечные часы, необыкновенные лунные светильники и, как добрый волшебник, отдавал это людям. В кармане у него всегда была
Постоянно он работал в МТС, но его часто посылали в колхозы чинить сельскохозяйственный инвентарь; и там, где он останавливался и где слышался, веселый стук и звон его инструментов, самый воздух, говорят, делался праздничным. Он почти никогда не брал денег за свои услуги и довольствовался скромным угощением. Звали его Байрамом, несущим счастье. В Большом ауле он построил нарядный домик для своей дочери Суры и самого любимого им существа на свете — косоглазенькой, конопатенькой внучки Шумы, но сам в этом домике почти не жил и все свое имущество носил у себя за спиною, в зеленом сундучке. С сундучком он никогда не расставался. В нем были его инструменты. А что еще было, не знал никто, и каждый догадывался как хотел.
Запомнился мне первый день нашего знакомства. Мы сидели с Сауром на траве под акацией и смотрели на тонкие, коричневые от загара пальцы Байрама. В них он держал кусочек листового железа, рыжего от ржавчины и такого скучного, какой делается от старости всякая жестянка. Байрам наморщил лоб:
— Что такое? Заплата на дырявую крышу или светильник? Посмотрим.
И на наших глазах он из жестянки сделал изящный фонарик. Держа его на вытянутой ладони, он поднял вверх брови-козырьки, будто ему самому было удивительно это превращение, и сказал:
— А был мусор. Молодец, Байрам! Живи много лет!
Перед уходом мы с Сауром пошептались, и я, смущаясь, спросил Байрама, правду ли говорят люди, что он знает путь к голубой скале и что в сундучке у него есть маленький кусочек голубого камня.
Лучи его морщинок точно засияли — такое удовольствие разлилось по его лицу. Но он не ответил, а только похлопал меня по плечу и сказал:
— Приходи завтра. Люблю молодых.
Мы строим прекрасный «город»
… Конечно, мы пришли. Пришли, как только кончились уроки в школе. На этот раз мы застали у Байрама десятка три малышей из детского сада. Тут же была их молодая ясноглазая воспитательница. Малыши держались за руки и живой цепочкой окружали акацию, под которой сидел Байрам. Воспитательница поминутно оборачивалась к ребятам с призывом «Тише!» и говорила Байраму:
— Пожалуйста, что-нибудь праздничное, веселое… Ну, вы сами знаете. Мы будем так благодарны вам, Байрам… — Она запнулась — наверно, сочла неудобным назвать пожилого человека только по имени — и наугад добавила: — Иванович…
Байрам снял свою белую войлочную шляпу и, как перед собранием, сказал:
— Граждане-человечки! Как можно не сделать! Сделает Байрам. Говорите: дворец? сад? город?
— Город!.. Сад!.. Город!.. Город!.. Город!.. — старались перекричать друг друга малыши.
Байрам, склонив набок голову, внимательно слушал. Наконец все умолкли, и в тишине какой-то четырехлетний толстяк басом сказал:
— Класивый.
— Красивый город, — наклонил в знак согласия Байрам голову. — Хорошо.