Солнечная ночь

Думбадзе Нодар Владимирович

— Считаю до трех! Не уйдешь — свистну! — Сторож поднес свисток ко рту и надул щеки.

— Погоди, дядя, что с тобой? Вор я, что ли?

— Раз! — начал старик.

— Ты что, боишься? На вот, посмотри! — Я быстро вывернул карманы. — Видишь, ничего у меня нет. Хотелось душу отвести, поболтать с кем-нибудь. Вот и подошел к тебе. Не хочешь — уйду! — сказал я обиженно. — До свидания! — Я расстегнул и снова застегнул пуговицу на плаще.

— Иди, сынок, иди... Ну, чего ты ждешь? Вот послал бог черта на мою голову!

— А-а-а, боишься! — протянул

я, злорадствуя.

— Чего бояться-то? — обиделся старик. — У меня и свисток, и ружье!

— Тоже мне, ружье бронебойное!

— Поди, стань на сорок шагов — увидишь!

Я повернулся, отсчитал сорок шагов и очутился на середине площади. Потом повернулся лицом к сторожу, расстегнул воротник, расставил ноги и... приготовился к смерти. Я не видел глаз сторожа, но был уверен: он принял меня за сумасшедшего.

— Ну, стреляй, трус!

Старик не спеша поднялся, подошел к бордюру тротуара, взвел курок, вскинул к плечу ружье, прижался щекой к прикладу и стал целиться, как мне показалось, прямо в лоб.

— Э-э, ты с ума сошел! — завопил я, сорвался с места и бегом, зигзагами бросился к старику.

Опершись на ружье обеими руками, он громко, от души хохотал.

— Ты, дядя, ненормальный! — сказал я обиженно.

Сторож все смеялся. Я махнул рукой, пошел к магазину и присел у ведра.

Нахохотавшись, старик подошел ко мне и, кряхтя, уселся рядом.

— Небось душа в пятки ушла? Обезьяна! — Он готов был снова покатиться со смеху.

— Табак у тебя найдется? — спросил я, отводя взгляд в сторону.

Старик пристально посмотрел па меня, медленно достал из кармана кисет, протянул мне и встал. Я отсыпал табак, скрутил цигарку и возвратил кисет. Старик тоже закурил.

— Так бы и сказал, что курить хочется...

Я затянулся один раз и бросил цигарку в ведро.

Сторож удивленно посмотрел па меня, покачал головой и вздохнул:

— С тобой, брат, творится что-то неладное!

Я промолчал.

— Не куришь?

—Курю.

— Зачем же выбросил?

— Не знаю.

— Табак не понравился?

— Поправился.

Старик промолчал.

— Какой сегодня день? — вдруг спросил он.

— Понедельник.

— Тяжелый день — понедельник. Понедельник и суббота.

— А почему суббота?

— В субботу в Верхнем квартале... Ты Кола знаешь? Кривого Кола?

— Нет.

— Сторож он. Вроде меня.

— Понятно...

— Так вот, в субботу, в Верхнем квартале... Который сейчас час?

— Около четырех, наверно...

— То было в два... Подходят, значит, к Кола двое парней, вроде тебя. Кола — сторож, вроде меня. Но у него магазинчик пустяковый, у меня — гастроном. Так вот, подходят и просят закурить. Достает, значит, Кола табак и протягивает им, ну, как я тебе... А они тот табак — в глаза бедному Кола! Пока Кола глаза протирал, парни ему рот завязали, ружье отняли. У него, правда, и ружье-то пустяковое — «гекко», а у меня — «централка»... Завязали, значит, рот и говорят: смотри, мол, ни звука, иначе убьем! Кола подумал: «Какой там звук с завязанным

ртом», — и промолчал.

— Потом?

— Потом парни взломали дверь магазина, пошарили кругом, а потом надавали Кола тумаков — дескать, какого черта ты тут торчишь, когда магазин пуст? А Кола подумал, что, будь магазин полон, никто бы его ему не доверил, и снова промолчал.

— Что же они взяли?

— Весы и десять гирь — от стограммовых до двух-килограммовых. И еще зеркало из кабинета завмага.

— Как же теперь?

— А так. Пока ищут воров, Кола платит за похищенный товар.

— Что говорит милиция?

— Милиция — не знаю, а Кола говорит, что, если те парни придут еще раз, он обязательно их узнает... Вот и все, — закончил старик свой рассказ и в знак доверия протянул мне свой кисет. — Кури!

Мы оба закурили.

— Как тебя зовут? — спросил он после недолгого молчания.

— Темо, — ответил я.

— Фамилия?

— Барамидзе.

— А меня зовут Артавазом. Армянин я!

— Да?

— Да, армянин. У тебя что, нет дома? — Артаваз пальцем почесал затылок и искоса взглянул на меня.

— Есть.

— Дом, в который человек не может войти, — это не дом, — проворчал он.

— У тебя есть мать? — спросил я.

— Этого еще не хватало! — улыбнулся Артаваз.

— Давно ее нет?

— Давно.

— Сколько тогда было лет?

— Мне — шестьдесят один, ей — не знаю.

— Жена есть?

— Нет.

— Сын?

— Был бы сын, разве я торчал бы здесь? — обиделся Артаваз.

Я промолчал.

— А у тебя? — спросил он.

— Что — у меня?

— У тебя есть мать?

— Моя мать приехала вчера.

— А ты болтаешься по улицам?

— Моя мать вернулась из ссылки.

— Откуда?

— Выпустили из тюрьмы.

— Как из тюрьмы?

— Так. Открыли дверь и выпустили.

— Слушай, парень, в своем ли ты уме? Мать вышла из тюрьмы, а ты сидишь здесь, со мной?!

Артаваз встал, снова сел. По площади, скрипя колесами, протарахтел первый трамвай. Я взглянул на небо. Ночь побледнела. Где-то вдали, в стороне Кахетинской линии, протяжно свистнул паровоз. Утро вступало в Тбилиси со стороны древнего Нарикала.

— Встань! — сказал Артаваз.

Я не сдвинулся с места.

— Встань! — повторил Артаваз. — Моя работа закончена. Утро уже.

Я встал и медленно побрел по площади.

— Куда ты? — спросил Артаваз.

— Не знаю... — пожал я плечами.

— Подожди, и мне туда...

Артаваз перекинул ружье через плечо. Мы пересекли площадь, стали подниматься вверх по улице. Артаваз шел рядом со мной, заметно прихрамывая. Я замедлил шаг. Поеживаясь от утренней прохлады, я поднял воротник плаща и глубоко засунул руки в карманы брюк. Поравнявшись с райотделом милиции, Артаваз остановился. У подъезда молодой милиционер заводил мотоцикл. Он смешно выбрасывал ногу, точно собака перед дракой. Мотоцикл, чихнув раз-другой, снова умолкал. Увидев нас, милиционер выпрямился.