Солнечная ночь

Думбадзе Нодар Владимирович

Гурам встал:

— Не смею роптать на милость божью.

— Значит, не жалуешься?

— Нет.

— А это что? Никак волосы у тебя лезут? — спросил Шалва, поглаживая Гурама по голове.

— Что вы! У меня систематические волосы!

— Какие?

— Систематические!

— Отлично! Ну как, начал писать стихи?

— Нет.

— Прозу?

— Нет.

— Переводишь?

— Нет.

— И критических статей не пишешь?

— Нет, уважаемый.

— Почему? Все пишут, чем же ты хуже других?

Взять хотя бы Отара. Человек работает и в драме, и в поэзии, и в прозе, и в критике, и переводами занимается. И вообще трудится товарищ. Потрудись и ты.

— Обязательно, — ответил смущенный Гурам.

— Так. А теперь приступим к делу. Кто сегодня отчитывается?

— Я! — выпалил Ираклий.

— Выйди-ка сюда, — попросил Шалва.

Ираклий вышел, поднялся на кафедру, положил руки на общую тетрадь — точно так, как когда-то свидетели, положив руки па Библию, обещали говорить правду, только правду, всегда правду, — и уставился в потолок. Наступила тишина. Молчала аудитория, молчал Ираклий. Я стал считать про себя. Дошел до шестидесяти, а Ираклий все молчал.

«Шестьдесят один, шестьдесят два, шестьдесят три», — продолжал я.

— Ну? В чем дело? Чего ты ждешь? — спросил Ираклия Шалва.

— Музу! — ответил Гурам.

— Главное — начать. Муза никуда от него не уйдет, — объявил Шалва.

В зале засмеялись. Ираклий встрепенулся и начал:

— В прошлую неделю, выйдя из дому, я подошел к киоску и попросил у продавца газету...

— Что это, рассказ? — испугался Шалва.

— Предисловие.

— Стихотворение не нуждается в предисловии. Свой «Мерани» Бараташвили начинает безо всякого предисловия. Не так ли, Гурам?

— Так точно, — подтвердил Гурам.

— Я не Бараташвили! — объяснил Ираклий.

— Конечно, кое-какая разница заметна, — согласился Шалва.

Зал грохнул.

— Смеетесь? — прищурил глаза Ираклий.

— Что ты, Циклаури! Продолжай, пожалуйста! — успокоил поэта Шалва.

— А вы знаете, о чем писала газета?

— О чем же?

— О том, что Самгори охвачен волной великих строек коммунизма!

— Что же это получается, Циклаури: купил прошлогоднюю газету и еще обижаешься на нас?

Ираклий запнулся, взглянул на газету, которая на всякий случай лежала тут же перед ним, и вовсе умолк. Шалва решил прийти па помощь поэту:

— Ничего, ничего! Что же было дальше?

— Потом я написал цикл стихов о Самгори...

— Вот и отлично! Прочти их!

Опять наступила тишина. Я начал считать: раз, два, три... Но тут Циклаури заговорил.

УТРО В САМГОРИ

Землю эту засуха топтала,

Ветер злой носился, как коса,

Горы здесь дремота омывала,

Чудеса

на свете, чудеса!

День пройдет, и степь, прогнав унынье,

Возродится зеленью садов,

Соберет самгорец вместе с дыней

 Помидоров красненьких улов!

Честь тебе и слава, наш Самгори!

Пусть цветут вокруг тебя леса!

Знаю я: журчанье воли Иори

 Оживит тебя, моя краса!

Пусть сияет в небе солнце жарко!

Ты — земля и родина отцов!

Знаю я: пришлешь ты нам подарок —

Горы гордых, вкусных огурцов.

Ираклий перелистал тетрадь. Я взглянул на Шалву — он сидел ни жив нм мертв.

ДИАЛОГ С САМГОРСКИМ КРЕСТЬЯНИНОМ

Я: — Откуда ты,кто ты, дружище?

 Крестьянин: — Я жил в горах, и гол, и нищий!

Я: — Теперь живешь ты ведь привольно?

Крестьянин: — Дай бог! Есть, пить — всего довольно!

Я: — И сын небось, тобой взращенный...

Крестьянин: — О да! В Тбилиси он, ученый!

Ему я скромный дар земли отцов

 Везу — мешок самгорских огурцов!

Ираклий снова перелистал тетрадь, но Шалва остановил его:

— Скажи, пожалуйста, Циклаури: цикл стихов о Самгори или об огурцах?

— Я еще не кончил, уважаемый. Разрешите продолжить?

— Читай!

Долго еще читал Ираклий. Мы слушали стихи о помидорах, огурцах, луке, водах Иори, форелях Тбилисского моря и даже о каком-то пароходе, который невесть каким образом оказался приобщенным к теме процветания самгорскнх огородов. «Мефистофеля» Ираклий не стал читать за отсутствием соответствующей рифмы. Наконец он умолк.

Мы молчали.

— Мда-а... Кто следующий? — спросил Шалва.

— Я! — встал Симон Абесадзе.

— Выходи, порадуй нас. А ты садись, Циклаури!

Ираклий испуганно взглянул па руководителя.

— Садись, садись. Обсуждать будем в следующую пятницу, — успокоил его Шалва.

Ираклий походкой ревматика направился к месту.

— Ну, как стихи? — спросил он нас шепотом.

— Полить их уксусом — получится отменный маринад! — ответил Гурам.

Ираклий оторопело взглянул на него и отвернулся.

Начинай, Абесадзе! — обратился Шалва к Симону.

— Шумно...

— Шум — оратору не помеха. Начинай!