Солнцебык
Шрифт:
Дядя Baziley покорно наклонил голову.
– Не травка вам нужна, Василий Львович, - подал голос мусью Тургенев.
– А что же, Александр Иванович?
– Le Patrocle zhopa.
– Вы - бес, дорогой Александр Иванович, - засмеялся Василий Львович, теребя мотню жирными пальцами.
– Бес, каких свет не видывал.
Александр Иванович кивком головы подозвал Элеонору. Alexzander жадно следил, как девушка помогала мусье Тургеневу раздеваться. Когда она присела, ее пизда раскрылась, маня к себе Сашенькин хуй.
Телом Александр Иванович был похож на дядю Baziley,
Сашенькины глаза остановились на хуе мусью Тургенева. Ого! Муде огромные, отвисшие, а сам хуй величиной с пастилку.
– Знаете ли, что я подумал?
– обратился к Василию Львовичу Тургенев.
– Дак откуда ж мне знать, - отозвался дядя Baziley, ковыряясь пальцем в пизде одной из девушек.
– Я подумал, что лишить девства сей сладкий цветок, - Александр Иванович высунул перламутровый язык и лизнул щеку Элеоноры, - мы позволим нашему jeune eleve ? Не так ли?
Василий Львович посмотрел на Сашеньку так, словно только что вспомнил о его существовании.
– Гм. Я не против. А мы посмотрим.
Александр Иванович что-то шепнул на ушко Элеоноры и подтолкнул ее к креслу Сашеньки. Сердце мальчика замерло, потом забилось, опять замерло. Господи, помоги мне! Слава отцу и сыну и святагу духу, от отца исхадящага, живатварящага...
Элеонора улыбнулась Сашеньке, присела перед ним на корточки. Глядя на нее вблизи, Сашенька понял, что она еще моложе, чем показалась вначале. Немногим старше Акульки.
Глаголящага пророки...
Девушка стянула с мальчика панталоны. Хуй Сашеньки торчал, как солдат на часах у Петергофской заставы.
Богородице, дево, радуйся!
Элеонора дотронулась пальчиком до хуя Сашеньки, и этого оказалось довольно. Хуй выстрелил молофейкой, в яйцах мальчика происходило такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Он заплакал от радости, слыша откуда-то со стороны чей-то смех, и голоса.
– Ну, чего же ты?
– прошептала Элеонора, и жаркие губы припали к губам Саши, ловкий язычок проник ему в рот. Он обхватил горячее тело, как бедный прохожий, попавший в ураган, цепляется за попавшееся дерево. Элеонора и сама дрожала. Сашенька уткнулся лицом в небольшие упругие сиськи, стал лизать их, покусывать. Девушка застонала.
И не введи нас во искушение.
Попкой почувствовав, что хуй Сашеньки снова готов к соитию, Элеонора слезла с мальчика и легла на пол, раскинув ноги. Девственная пизда, лучшее из Господних созданий, явилась пред ним во всей красе.
Он увидел приоткрытые губки, задорно торчащий язычок и саму невинность - розовую пленку с малюсенькой дырочкой, чрез которую сочилась прозрачная влага. Образ Акульки мелькнул на мгновение перед Alexzanderом и тут же угас.
Сашенька поднялся с кресла и лег на Элеонору. Руки девушки нащупали хуй и направили в лоно. Как горячо! Элеонора вскрикнула. Саша задвигал жопой, целуя соленое от слез лицо девушки. Она извивалась под ним, стонала, покрикивала, но Саша продолжал ебать ее, до тех пор, пока муде не свела болезненная радость, и хуй не выплеснул в нутро Элеоноры молофью. Тогда, обессиленный, мальчик соскользнул на пол. Взглянул на свой хуй - тот
Элеонора поднялась с пола, согнувшись от боли. По ее ногам струилась кровь.
Да избави нас от лукавага.
– Можно мне в комнаты, Софья Астафьевна?
– Иди, - отозвалась жаба.
– И радуйся, что твой первый хуй был, что стручок горошка.
Элеонора удалилась под смех.
Саша поднялся.
Ныне и присна и во вяки вяков.
– Доволен, Alexzander?
Сашенька кивнул.
– Ну, и я доволен. Смотри-ка, - дядя Baziley указал влажным пальцем на свой елдак. Хуй Василия Львовича торчал - несколько косо, но торчал!
– Все благодаря твоим exercices с Элеонорой, - вставил Александр Иванович, чьи муди перекатывала во рту Наталья.
– Что ни говори, а невинность в царстве порока весьма souleve . О-ооо, блядский потрох!
Наташа отстранилась, раскрывши розовый роток, и мусью Тургенев, помогая себе рукой, слил в рот девушки семя, дарованное ему Господом. Наташа сглотнула.
– Блядский потрох, - повторил Александр Иванович.
– До чего хорошо.
Василий Львович ухватил за руку Alexzanderа, наблюдающего за тем, как две девушки стали пытаться вернуть елдак мусью Тургенева к жизни.
– Подь-ка сюда, племяш.
От распаренного тела Василия Львовича воняло трупами и молофьей. Смертью и жизнью.
– Понравилось тебе?
Саша покраснел, кивнул.
– Как ты ей вставил-то гусара, - засмеялся дядя Baziley, поглаживая жесткие кучерявые волосы племянника, - Я думал, преставится девка.
– Что вы делаете, дядя?
Рука господина Пушкина прошлась по жопе Сашеньки, пощупала муде.
– Проверяю, насколько ты уже стал мужчиной, - заговорщицки шепнул дядя Baziley и вдруг, притянув к себе племянника, впился губами в его губы. Саша забился в медвежьих объятьях, да куда там!
Alexzander задохнулся бы и помер, если б Василий Львович вовремя не разомкнул свой чудовищный поцелуй. Впрочем, разомкнув его, старый пердун тут же всосал в беззубый рот Сашин елдак. Саша что есть силы колотил дядю Baziley по голове и плечам, кусал его. Напрасно. Все еще сильные руки содомита перевернули Alexzandera на живот. Нечто горячее и влажное коснулось Сашенькиной жопы. Мальчик закричал, брыкнул пяткой, угодив в мягкое. Василий Львович ругнул Господа и принялся читать "Благодарность Фелице":
Предшественница дня златого,
Весенняя утрення заря,
Когда из понта голубого
Ведет к нам звездного царя.
При слове "царя" жопа Сашеньки, до того пустая, наполнилась чем-то, причиняющим такую лютую боль, что мальчик вскрикнул и потерял сознание.
Гл. 7 Горит свечка, потом погаснет
Золотошкуры й бык выскочил на берег моря и встал на дыбы, как аравийский конь. На водной глади - золотая дорожка, ведущая прямиком к алеющему по краям золотому же волоокому диску. Нет, не диск это, а голая человеческая самка. Грудастая баба, вроде кухарки Параши. Стоящая раком баба.