Солнце в рукаве

Романова Марьяна

– А за ужином я хотел бы просмотреть твои сегодняшние записи. – И, встретив непонимающий взгляд, добавил: – Я о тетрадках, которые мы договорились вести.

Как это авторитетно прозвучало в его исполнении – «мы договорились».

Наде пришлось признаться, что о тетрадках она забыла. Егор не рассердился, но со вздохом предупредил, что если и завтра она продемонстрирует столь же наплевательское отношение к его невинной просьбе, то, кажется, их (то есть по большому счету ее одну) ждут большие проблемы.

И следующим вечером, не найдя в тетради подробной таблицы

питания, он вдруг коротко размахнулся и ударил жену по щеке. Надя так растерялась, что даже ничего ответить не успела, а он, не дав ей времени опомниться, ушел с другом в бар. Пощечина была несильной – знакомо пахнущая ладонь просто сухо скользнула по ее коже. Но щека почему-то все равно горела.

Она набрала номер его мобильного, но Егор молча отсоединился.

Наверное, это был самый ужасный вечер ее жизни. Надя сидела перед телевизором с прямой спиной, пила валериановые капли, смотрела какой-то пошлый концерт, а время ползло, как черепаха в пустыне.

В какой-то момент ее взгляд упал на пустую тетрадку, она машинально, как во сне, взяла карандаш и написала: «15.00 – банан, печенье, молоко. 20.00 – омлет с сыром, яблочный сок. 21.00 – клубника с чаем. 22.00 – бокал вина и несколько конфет».

Надя не помнила, как ей удалось уснуть. Как будто бы в ее личном пространстве вдруг выключили свет и звук, обрубили все прочие мостики в реальный мир. Снилось что-то психоделически яркое, тревожное.

А первым, что она увидела, проснувшись, было улыбающееся лицо мужа. В его руках была тетрадка. Он поцеловал Надю в плечо.

– Вот видишь, как все просто. А ты не верила. Скоро это войдет в привычку. Даже первая твоя запись показательна. Ты ешь слишком много простых углеводов, это очевидно.

Надя удивленно смотрела в его знакомое лицо, вдруг показавшееся чужим. Ей больше всего на свете хотелось, чтобы все было как раньше. Забыть электрическую пощечину и помнить только нежность, насмешливую улыбку, общие шутки и общие ночи. Это было трудно. Егор улыбался – спокойно и тепло, но перед ее глазами стояло побледневшее лицо, искаженное яростью.

Надя хотела сказать: «Ты маньяк. Я тебя все еще люблю и хочу все исправить, но ты маньяк!» Но в последний момент передумала – слишком велико было искушение ухватиться за эту улыбку, как за спасательный круг. И безмятежно поплыть по знакомым водам неторопливой реки, которая непременно вынесет ее в бескрайнее теплое море.

И она сказала:

– Доброе утро, Егор!

– Вот оно, – вдруг перебил ее Борис.

– Что? – удивилась Надя.

– То, чего я ждал все это время, – загадочно улыбнулся он, продолжая помешивать давно растворившийся сахар в остывающем зеленом чае. – Мне хотелось понять, почему ты до сих пор так обижена на людей, которые были первостепенно важными в твоей жизни тысячу лет назад.

– Егор был не тысячу лет назад, а…

– Я не Егора имею в виду. Маму и бабушку. Ты все время рассказываешь о них. Твоя бабушка умирает, а ты до сих пор не можешь ее простить. Ты беременна, но почти ничего об этом не говоришь. Этого как будто бы и нет.

Надя закусила губу и машинально

накрыла ладонью живот. Он был прав. Она и сама об этом много думала. Чувствовала себя виноватой перед ребенком, который рос внутри нее, за то, что так мало о нем думает, почти не мечтает о встрече, почти не планирует общую жизнь. Ребенок – словно просто обстоятельство. Условия игры, с которыми она была вынуждена считаться. Иногда ей даже казалось (и в такие моменты Надя чувствовала себя чудовищем), что обстоятельства были ей навязаны. Она их не выбирала, не хотела выбирать. Ее поместили в чужую жизнь, где ей неуютно, сложно, неприятно.

– А теперь мне стало кое-что понятно, – продолжил Борис. – Все остальные люди, которых ты приближаешь к себе, – ненастоящие. Я не имею в виду твоих друзей, скорее – твоих мужчин.

– В смысле? – нахмурилась Надя.

– Ну вот возьмем Егора. Он своенравный, почти патологически. Упрямый, волевой. Думает, что только он знает, как правильно. Так?

– Ну… в целом да.

– Ты мне рассказала о пощечине. Но наверняка были еще и мелочи, о которых ты сейчас почти забыла. Мелкие ссоры… По поводу чего вы обычно ссорились, Надь?

– Да когда это все было, – поморщилась она.

– И все-таки. Вспомни хотя бы парочку моментов.

– Ну… Например, однажды он меня бросил в кино. Мы собирались смотреть комедию. Но в последний момент он увидел, что вышла какая-то космическая опера, и захотел пойти туда. А я такое совсем не смотрю. Ну и слово за слово… Он убежал куда-то, оставил меня у касс, одну… И еще каблуки. Он приучил меня к каблукам. Я их никогда не любила. А ему казалось, что настоящая женщина должна носить только шпильки. Я ноги в кровь растирала. Тайком носила кроссовки. Однажды он увидел – такой скандалище был… Ну и этот пищевой дневник. Он быстро понял, что я вру. Половину еды не записываю. Только полезное констатирую, а конфеты идут мимо страничек. Я же сладкоежка.

– Надь, а сколько тебе было лет, когда ты замуж вышла?

– Дай подумать… Двадцать четыре. А что?

– А тебе не кажется, что в двадцать четыре человек сам в состоянии решить, чем ему питаться и во что обуваться? А Егор твой вел себя как…

– Тиран и деспот, – вздохнула Надя. – Но я не понимаю, к чему это все сейчас.

– Не как тиран и деспот. А как твоя бабушка, – улыбнулся Борис.

– Ну что за чушь?! – напряженно расхохоталась она. – Ты уж не бери на себя слишком много.

– Неужели сама не видишь? Ты переживала, что бабушка тебя не любит. Такой близкий человек, можно сказать, единственный, который несет за тебя ответственность. И не любит. Или любит, но както неправильно. Считает тебя хуже других. А тут – человек с такой же моделью поведения, и вроде бы любит настолько, что сам тебя выбрал, женился. Добровольно ложится в твою постель, целует тебя…

– То есть ты думаешь…

– Что ты пережила роман с собственной бабулей. – Борис отсалютовал ей бокалом. – Хотя, похоже, это мало тебе помогло. Потому что вы наверняка расстались как-то странно. И уж точно не поставили внятную точку. Я почему-то уверен.