Солнце в рукаве

Романова Марьяна

– Он просто любит хрупкие щиколотки, – тихо оправдывалась Надя.

Ей было больно все это слушать. К тому же к хору возмущенных несправедливыми нападками внутренних голосов вдруг примешался один как будто бы чужой, сочный и звонкий? И этот голосок напевал: а ведь она права. Права, права…

– Он и моими щиколотками восхищается, – тем не менее продолжала она держать оборону. – Ну что же поделать, если мой мужчина так остро воспринимает красоту. Любоваться – это же еще не значит желать обладать.

– Ты хотя бы понимаешь,

что только что повторила его слова? Фразу целиком. Я это от Егора твоего слышала.

– Ну и что. Если фраза мудрая, почему бы не повторить. – Надя начала злиться, и Марианна это почувствовала, сбавила тон.

– Ладно, прости меня. Я привыкла, что меньше всего люди хотят услышать правду о себе самих. Потому что это больно.

– Давай просто договоримся, что больше никогда не будем возвращаться к этой теме, – предложила Надя. Ее голос был ровным, но внутри словно клокотало, готовое взорваться, раскаленное ядро.

– Давай, – пришлось согласиться Марианне. – Только вот когда он тебя начнет бить, а это обязательно случится, ты вспомни о том, что я тебе сегодня говорила. И беги от него со всех ног.

Тогда они все-таки поссорились, ненадолго. Марианна умела мириться. Однажды она без предупреждения завалилась с чизкейком и пряностями для глинтвейна, расцеловала Надю в обе щеки, поставила какой-то джаз, весело зазвенела цыганскими браслетами. Это была привычная, милая, поверхностно щебечущая Марианна. Не пытающаяся проповедовать. Безопасная.

Но ведь она оказалась права.

Поженились они в сентябре, а в марте Егор впервые ее ударил. Наотмашь, по щеке, тыльной стороной ладони. Не очень больно, но жутко обидно. Так котенка бьют свернутой в трубочку газетой – не чтобы причинить боль, а чтобы научить. Вышло все неожиданно.

Егору показалось, что она располнела. У Нади всегда были хрупкие полудетские плечики и тяжеловатый зад. Подростком она пробовала худеть – ничего не ела, кроме помидоров и творога, в итоге заработала приступ гастрита, но не сбавила ни сантиметра. «Вот дура-то, – возмущалась тогда бабушка. – Дура как она есть. Разве можно переть против конституции?»

С того момента, как они с Егором познакомились, она не поправилась ни на грамм. Так что дело было, скорее всего, в том, что его взгляд больше не был влюбленным, он стал объективным.

Объективное мышление – самый, пожалуй, верный способ свести чувство на нет. Ежеминутное мучительное соревнование с… кем? Несуществующим идеалом? Окружающими женщинами? Первой любовью того, в чьих глазах осуществляется этот унизительный акт оценки?

Надя мыла посуду, а Егор молча сидел у нее за спиной. Ей казалось, он читает книгу. Кажется, «Имя розы», он и ей попытался на прикроватную тумбочку подложить, но первые же страницы с ловкостью опытного гипнотизера ввели ее в странное сомнамбулическое состояние – она видела буквы, понимала слова, но смысл ускользал.

И вдруг

Егор сказал:

– Надя, ты стала толстая.

Она выронила тарелку.

Тарелка раскололась надвое.

Обернулась к нему:

– Что, прости?

Холодно глядя ей в лицо, он спокойно повторил:

– Ты стала толстая. – А потом, видимо заметив панику в ее глазах, с улыбкой добавил: – Но это же не страшно. Можно ведь похудеть. До лета достаточно времени. Я тут все просчитал: если ты в месяц будешь терять три с половиной килограмма, то к июню будешь в изумительной форме.

– Ты шутишь? – все еще надеялась она. – Если я буду терять три с половиной килограмма в месяц, то к июню от меня ничего не останется. У меня нет ничего лишнего. И если хочешь знать, я до сих пор спокойно влезаю в школьные джинсы.

– Это всего лишь говорит о том, что в школе ты тоже была толстая, – невозмутимо парировал Егор. – Ладно, не будем препираться. Я ведь желаю тебе добра. Я тут посидел в Интернете и набросал примерный план действий.

В его руках появились три тонкие тетрадки.

– В одной из них я расписал тебе диету и спортивную программу. А две другие – это твои дневники. Так проще себя контролировать. В один дневник ты будешь записывать все, что съела за день. В другой – все о твоей физической нагрузке.

– Егор, ты… Ты, кажется, сошел с ума. – Она выключила воду и вытерла руки о подол домашнего платья. – Я вовсе не собираюсь худеть. Меня все устраивает как есть.

– А меня не устраивает, – почти весело заметил он. – Разве ты не хочешь мне нравиться? Или я тебе больше как мужчина не интересен?

Вопрос был задан невинным тоном, но Надя заметила, как его бровь взлетела вверх, судорожно дернулась щека, а глаза, обычно спокойные и чуть насмешливые зеленые глаза, будто бы потемнели. Это был нехороший знак.

– Конечно, интересен, – поспешила ответить она. – Я тебя люблю. Только вот… Когда мы познакомились, я тебе вроде бы нравилась. Ты даже говорил, что я сексуальна.

– Это так. – Закурив, он кивнул. – Но я за то, чтобы люди совершенствовались. Постоянно работали над собой. В этом плане ты мне показалась идеальным материалом. Я сам все время работаю над собой и вовсе не хочу, чтобы моя жена топталась на месте, как животное… В общем, вот тетрадки. Два дня тебе на изучение, с понедельника начинаем работать по программе.

Надя предпочла не спорить, молча приняла тетрадки, засунула их куда-то в стопку глянцевых журналов и тут же о них забыла. Они провели замечательные выходные вдвоем. Было шоколадное фондю в его любимом швейцарском ресторанчике, и катание на сноубордах в Яхроме по уже скупому, ледянистому мартовскому снегу, и любовь – дома, на плетеном непальском ковре. Неприятный разговор забылся, Надя снова чувствовала себя защищенной и счастливой.

Но в понедельник вечером, вернувшись с работы, он, не успев разуться, сказал: