Солнце в кармане
Шрифт:
Выехали на Воробьевы горы. Подъехав к элитной высотке, вошли в фойе и поднялись на лифте в "пентхаус". Так и было указано на панели. Цифровой ряд этажей заканчивался надписью: "Пентхаус". Скромно, по-русски. Проведя Егора по коридору с несколькими боковыми дверями, его ввели в округлую залу. Сопровождающие его лица жестами настояли на снятии плаща. И, подхватив эту крашенную телячью шкурку, удалились без пояснений, оставив Егора одного.
Егор огляделся. А пока он, релаксируя, рассматривал обстановку — староватую и странноватую мебель — в "зал приёмов"
— Да, мода!
Егор повернулся на голос. Его, прибитое спиртом сознание, временно утратило способность к удивлению. Он попал прямо на пронизывающий взгляд староватого, но бодренького господина. Чьё лицо было ему знакомо чуть ли не с самого рождения — по газетам и телевизору. А господин продолжил:
— У нас наверху своя мода. Особый климат, другие ветра. Вот было модно — золото и классика под Александра Третьего. Потом, вот — Серебряный Век. Декаданс. Пытались продвинуть "Хай-Тек", в русле задач поставленных президентом — не прижилось… Появилось вот это…
Пухловатый, даже грузный, если бы не лёгкая грация движений, старик с какой-то ненавистью зыркнул по безобидным деревяшкам.
— А "Хай-Тек" растащили куда-то, постепенно. Не уследил за "Трезорами" своими. А они рады стараться. Теперь живу вот в этом. Самому не нравится. А если перестраивать опять — то все самому. Некогда.
А ведь все должно быть гармонично. Особенно в созвучии с задачами важности исключительной. Если строишь электронное общество, — что б всё в мониторах. Строишь мосты и дороги — всё что б металлом вокруг отдавало, заклепками. А возрождаешь русскую духовность, — так чтоб вокруг деревянные стены и лучина одинокая на столе…
— Мне кажется, русская духовность в деревянных стенах не уместится — вставил Егор.
— Верно. Не умещается. — Легко согласился дородный старец. — Это я тех, кто про нее напрочь забыл — в такие б стены запаковал. Без света и газа. С одной лучиной… Извините старика, не представился — Михаил Федорович. — Сказал хозяин и протянул руку.
— А я вас по телевизору помню, — сообщил Егор, совершая рукопожатие. Рука Михаила Федоровича, плюшевая на вид, была крепкой.
— Как доехали? Не укачало? Я смотрю, вы болезный немного. Мои-то парни, что — не подлечили?
— Михаил Федорович. Вообще-то я до сих пор, считаю, что меня похитили. — На мягком лице хозяина возникло искреннее удивление. — Да! Подрулили на машине. Запихнули в салон. И повезли. И всё молча. Ни слова, ни мычания.
— И не сказали, что это я вас приглашаю на встречу?
— Михаил Федорович, вы никак шутите — посмотрите, в чем я. К вам я бы фрак одел.
Михаил Федорович быстрыми шажками направился к столу, обогнул его огромность и, сев в резное кресло, схватился за карандаш и принялся им постукивать, приговаривая:
— Ах, засранцы! Ну, шутники гебешные! Развлекаются! Им человека пугнуть — слаще тортика. Получат они у меня по наморднику, "Трезоры" шелудивые.
Ритм карандаша стал замедляться, да
— Вот засранцы! Егор, вы слышали: Хилари Клинтон, опять поставили на счетчик и требуют что б она вернула еще кому-то 20 миллионов долларов. Любыми путями. Вплоть до выхода на контакт с политическим оппонентом. Пусть ведет свою политику, лишь бы бабки отбил…. Вот, — "Гардиан" пишет, — не вру…
Помнишь у нас, в средине 90-х, цена госдумского мандата была от миллиона и выше. И без гарантий. А цена президентского кресла, нет — попытка просто, просто регистрация на претенденты: от 20 миллиона зеленых тугриков. И это когда шаром покати у всех…. А здесь попытка взять власть в величайшей стране мира на кону и каких-то 20 миллионов!!! Что там за тараканы лезут во власть?! И что б они делали, влезши во власть? Весь мир за копейки раком ставили? За рубль бы бомбили, а за сотню моджахедам своих товарищей продавали?
А у нас ведь как, — в народе, в жизни, — сам Бог выстраивает. За 1000 рублей могут убить. Но это там, в клоаке бомжатской. За 100 000 баксов рабочий приличный убить только задумается. И не каждый интеллектуал, и не лишь того, — советского воспитания, за миллион пошевелится. Все сообразно обстоятельствам, конечно.
У нас мораль по пластам общественной среды градируется четко. А беспредельщики, рвущиеся из своей среды, — гибнут тут же. Либо преображаются, — чуть ли ни до монашеского самоотречения… Да почему — "Чуть ли"…. А как раз то самое — отрекаются, бороды отпускают, в рубища рядятся, в скиты уходят…
У нас сбрендившего копеечника, если наверху окажется, ни с того ни сего, глядь, либо собственная жена пристрелит, либо секретаришка, какой-нибудь, ночью придушит… Бог Россию высоко ценит.
Хозяин, разгоряченный своим пылким экспромтом, откинулся в кресле, помахивая подвернувшимися под руку бланками.
— Что-то душновато стало здесь. Пройдемте-ка, Егор, Москвой вечерней подышим.
— Москвой угореть можно.
Старик взглянул с прищуром:
— Моей не поперхнешься. — И повел его боковым коридором — переулком.
Они вышли на широкую ложу. Подойдя к перилам Егор увидел Москву. И чуть не опрокинулся в Москву с птичьего полета — город клубился огнями, дыбился тенями и грешил приглушенным гулом. А воздух был свеж наверху. И каждый вздох, растворяя хворь бодуна, заводил в чистый звенящий хмель. И тут Егор не удержавшись, верный себе, брякнул с ехидным пафосом:
— Да. Весь Мир у ног!
— И Солнце в кармане.
Многозначительно добавил представитель олимпа власти, разглядывая профиль журналиста. Взгляд воспринимался на физическом уровне, так что мурашки забегали по спине.