Солнце смерти
Шрифт:
По дороге нам попался мостик. Ослики свернули в сторону, словно испугавшись переходить по нему. Они спустились в овраг, прошлепали по речушке, которую можно было перейти вброд, и вышли на противоположный берег, стуча копытами по мокрой земле. Мне вспомнилась другая моя учительница, учившая нас прыгать и танцевать, нещадно колотя по клавишам фортепиано. Бросив на зеленый ковер веревочку, она кричала нам: «Посмотрите, дети, как речка течет по лужку!». Мы перешагивали через веревочку, стараясь не замочить ног. «Посмотрите, дети, на это дерево! Давайте вскарабкаемся на него!» – говорила сразу затем учительница.
Тетя что-то тихо сказала кир-Фотису 6 :
– …До сегодняшнего дня она была для нас утешением. А теперь мы смотрим на нее как на вырытую могилу…
«О чем это она?».
Дорога проходила среди посевов, оставляя море позади. Пшеничные колосья уже потемнели и низко склоняли свои головы в ожидании серпа. На вершине, завершавшей склон, по которому мы поднимались, чернел сосняк.
– Видишь эту рощу? Там мы и перекусим.
Старый Фотис привязал осликов в тени, снял с седел коврики и расстелил их под сосной. Шишки лопались у нас над головами с громким треском. Тетя посмотрела высоко вверх, любуясь деревом.
6
Кир, кира – сокращенные формы вежливого обращения от кириос (господин) и кириа (госпожа).
– Сосна! Сосна! Каким кораблем ты станешь? Куда ты уплывешь?
Она спрашивала так потому, что сосна дает древесину для кораблей.
Какие-то птички порхали в кустах. Я прилег рядом, опершись на локоть, и водил взглядом по зелени перед нами. Виноград уже налился: тут и там поблескивали ягоды. Старик Фотис принес нам в ладонях несколько гроздьев.
– Это наш виноград, тетя?
– Здесь, внизу? Мы здесь совсем чужие.
– …Как бы кир-Фотиса не стали бранить!..
Оба они расхохотались.
– Прохожему тоже принадлежит доля плодов! – сказала тетя. – А малый ребенок и в мешочек набрать может.
Полдник наш состоял из сыра и сухаря 7 . Старик вынул из своей торбы горсть сморщенных маслин и луковицу и медленно перемалывал их зубами, слегка прикрыв глаза. Жажду мы утолили виноградом. Остатки нашей трапезы сразу же убрали рыжие муравьи. Один из них заблудился и стал торопливо взбираться по моей ноге. Старик Фотис настиг его у меня на колене.
7
Речь идет о паксимадья – сушеном хлебе, являющемся традиционным блюдом местной кухни в ряде греческих местностей и прежде всего на Крите («дакос»).
– Не убивай его, несчастный! – воскликнула тетя. – Жизнь прекрасна!
– Прекрасна! Прекрасна! – повторил с глупым выражением лица старик, стряхивая с ладони убитого муравья.
Мы снова пустились в путь. Теперь мы проезжали мимо каких-то оборванцев с густо заросшими бородами лицами, которые стояли в ряд под деревьями и долбили камень на щебенку. По-видимому, перед нами были чужеземцы: на это указывали их шапки, обувь с ремнями и тряпки, которыми были обмотаны их ноги.
Старый Фотис принялся колотить животных палкой, которой до тех пор не поднял ни разу. Словно зловоние ударило ему в ноздри, и он торопился проехать быстрее.
– Нечего их жалеть, кира-Русаки, этих курносых! Они детей наших живьем поедали, когда те попадались им в лапы.
– Не верь этому, кир-Фотис! Они ведь тоже христиане. Как и мы: православные христиане.
– Да, разве болгары в Бога веруют?
– Кто это такие, тетя?
– Пленные болгары, сынок. Попали в плен на войне.
– И что с ними делают?
– Заставляют строить дороги, чтобы они зарабатывали себе на хлебушек.
– Их убьют?
– Христос и Матерь Божья! Отправят домой, как только заключат мир с их царем.
– Это они не боятся Бога, тетя?
– Нет! Нет! Разве ты не видел, что они терпят мучения и страдания?
– За совершенные ими же преступления страдают! – вмешался кир-Фотис.
Он не сдавался и с силой плюнул перед собой, желая показать, что его тошнит.
– Они – православные, кир-Фотис! – твердо повторила тетя. – Почитают Иисуса Христа. На родине у них есть семьи, которые кручинятся о них, дети, которые смотрят им в глаза.
– Не хочу тебя слушать, кира-Русаки! Разве ты не знала Анагностиса, сына Лукаса? Он погиб, попав им в руки.
– Этот несчастный умер в плену.
– Вот именно! Всех, кто попадет к ним в неволю, они мучают.
– Замолчи! Замолчи, прошу тебя, кир-Фотис… У нас ведь дети там!
Она имела в виду на Салоникском фронте.
Мы оказались в масличной роще. Деревья смыкались куполом у нас над головами. Цикады трудились своими пилами. На повороте дороги прямо в лицо нам повеяло свежестью. Вода низвергалась струей в деревянную емкость, текла затем в каменный желоб, а уже оттуда падала в водоем. Здесь цикады больше не звенели: крылья мерзли у них от прохлады. Теперь пели лягушки.
– Видишь этот садик? Это – наш, – сказала тетя, указав на полоску поля между камышами, внизу в овраге. – Когда мой Левтерис был со мной, садик был зеленым.
– Теперь поливать его буду я!
– Да сподобит меня Бог увидеть это! И ты – такой же.
Она имела в виду моего покойного отца и всех из нашего рода.
Вспомнить о них было самое время: мы проезжали мимо сельского кладбища. Пара кипарисов, мужской и женский, чернела у церквушки: капли, стекавшие с крыши, помогли им вырасти. Каменная изгородь поросла сверху травой. Я успел заметить, что некоторые плиты отпали от массивных надгробий.
– Поросло травой наше кладбище! – воскликнула тетя. – Парни наши умирают в чужих краях.
– Правильно сказано, кира-Русаки! О стариках Смерть забыла.
Старый Фотис глубоко вздохнул и продолжил:
– Когда-то говорили: «Не тронь меня, Смерть, дай еще порадоваться!» – а теперь говорят: «Приди и возьми меня!».
– Письма от твоего Стилианоса не было?
– Эх, с самого святого Константина ничего нам не написал.
– Еще и месяца не прошло. Не нужно роптать!
– Ты по себе знаешь.