Соленый лед
Шрифт:
– Итак, собак сюда не пускают, а нам надо купить билеты, – сказала переводчица Ира.
Билеты нам купила дама, которая купила розы Герцену.
И все оказалось очень обыкновенным.
Океанария никакого вообще не было, если я правильно понял, его еще и не начинали строить. А мы почему-то были убеждены, что океанарий есть и в нем плавают свободные, говорящие на всех языках дельфины.
Скелеты китов и других морских животных были такими же нелепыми и величественными, как скелет мамонта в нашей Кунсткамере.
Картины
Старинные океанографические приборы на стеллажах были иногда трогательными, особенно если касались России: вертушка для измерения скорости морских течений адмирала Макарова…
Рыбацкие сети, тралы, всякие снасти висели под высокими потолками великолепных зал и, будучи оторваны от морского песка морских берегов и ржавых бортов траулеров, выглядели бессмысленно.
Знаменитый основоположник музея принц Альберт торчал всюду. Здесь явно был его культ. И этот культ, как всякий культ, только принижал свершения старого ученого.
Короче, это, вероятно, образцовый музей науки, где есть наука, но без ее связи с человеческим духом.
Движение мыслей, столкновение умов и страстей прятались от посетителей музея где-то за толстыми стенами, там, где работали сами ученые-подводники, куда обыкновенных посетителей не пускали.
С большим трудом дама, которая купила цветы для Герцена, пробилась куда-то в святая святых и вернулась с еще одной дамой, очевидно администраторшей.
– Ирочка! Дорогая! – сказал я переводчице. – Объясни, что нам необходимо увидеть настоящих сотрудников этого учреждения. Скажи ей, что мы не охотники за автографами. Что наш руководитель пишет романы об ученых, а я штурман и даже работал на океанографическом судне «Нерей».
– Господи, – сказала Ира. – Неужели ты не можешь говорить членораздельней?.. На каком судне ты работал?
Администраторша, всплывшая из глубин Океанографического музея в Монако, хранила непроницаемый вид. Ей до черта надоели люди, которые пытались пробиться в святая святых капитана Кусто, – таких, вероятно, миллионы. Администраторша выслушала переводчицу и повела нас опять в первый зал музея. Там висели цветные фотографии, показывающие вредное действие нефти и мусора на фауну и флору морей. Администраторша стала объяснять, что рыбы дохнут, если им нечем дышать. Она вела себя как куропатка, которая отвлекает охотника от гнезда.
– Ира! Дорогая! – сказал я. – Объясни ей, что я читал все, что написал Кусто, включая последнюю книгу, в которой он рассказал о загрязнении вод близ Монако капиталистами, которые ссыпают в море мусор, чтобы построить на нем еще один отель… Скажи ей, что нас интересует кто-нибудь
Администраторша выслушала Иру и перешла к другим фотографиям. Минут пять мы слушали о том, что на фото показан подводный дом, который в пятьдесят девятом году…
– Ира! Дорогая! – сказал я. – Объясни ей, что я знаю про Кусто даже такие интимные вещи, как его приказ сдать в утиль мягкие подушки с кресел в кабинетах этого величественного музея.
– Какие подушки? – переспросила Ира, трогая пальцами виски.
– Скажи ей, что, когда Кусто стал здесь директором, он сел в служебное кресло, оно оказалось мягким. И он велел служителю убрать подушки с кресел… Этим он хотел показать, что остается моряком, а не…
– Ты можешь говорить медленнее?..
Ира перевела мою тираду о подушках. Я был убежден, что теперь администраторша прозреет. Наоборот. Она посмотрела на меня с плохо скрытым презрением и ответила, что никаких подушек здесь не было.
– Как не было! – взвыл я. – Он сам пишет, что…
Руководитель дернул меня за рукав и сказал:
– Хватит! Вероятно, ты что-нибудь спутал… Подушки, стулья… Хватит! Надо смываться…
– Ира! – заорал я. – Возьми себя в руки и постарайся перевести ей следующее: русский моряк и писатель является специалистом по навигационному обеспечению глубоководных погружений. Его еще интересуют вопросы постановки на якорь судна среднего тоннажа при глубинах больше пяти тысяч метров.
Мне было жалко Ирину, но что оставалось делать? Я, конечно, выдумал такую длинную специальность, а ей надо было перевести все это на французский язык.
Когда Ирина смолкла, администраторша покорилась и пригласила пройти за ней.
Узкими коридорами, в которых пахло тюленями, мы прошли в святая святых – маленький холл, где одну стену занимала суперувеличенная фотография волнующегося моря; на другой висел неизменный принц Альберт с супругой, а на третьей – картина маслом – китобойный вельбот на зыби – опять в посредственном исполнении.
Здесь мы сели. Администраторша села с нами, сказав несколько слов молоденькой девице, вероятно секретарше. Секретарша ушла дальше в дебри Океанографического музея.
Да-с, и тут мне стало жутко. А чего я добиваюсь? – спросил я себя. Ну явится сейчас сподвижник Кусто, а зачем он мне? Что я у него спрошу? Мне нужен был капитан. И говорить с ним мне хотелось о вещах, далеких от навигационного обеспечения глубоководных погружений, хотя это тоже интересно.
Ирина разговаривала с администрацией. Руководитель мрачно молчал – ему надоела бесполезная трата времени, его не интересовали сподвижники Кусто. Он хотел в казино, хотел проиграть пять франков.
Дама, которая купила цветы для Герцена, объяснила, что нас сюда пустили только потому, что мы советские, русские люди. Другие люди сюда пройти никогда бы не смогли. Ира перевела нам это и спросила: