Шрифт:
Глава первая
Утром 26 июня 1858 года солнце показалось поздно, только немного раньше семи часов. Горячие испарения скрыли его рождение. Когда оно появилось на небе, сияющее и золотое, отец д’Экзиль только что окончил литургию.
Он степенно уложил в бедный миссионерский чемоданчик из серого холста священные сосуды и ризы. Затем отнес
Высоко в небе, с запада на восток, пролетали птицы. Он узнавал их: это были каравайки, черные лебеди и нырки.
Некоторое время простоял он неподвижно, потом взглянул на часы.
— Кориолан, — обратился он к негру-лакею, игравшему в мяч у стены веранды, — пойди скажи своей госпоже, что уже пора.
Негр скоро вернулся.
— Госпожа не готова, — сказал он, сюсюкая. — Но она ждет господина аббата.
Иезуит пожал плечами, поднялся по лестнице и, постучав, вошел в комнату Аннабель Ли.
То была большая комната, переходившая в открытую террасу над верандой первого этажа. Исчезла очаровательная, еще неделю назад украшавшая ее мебель. Сейчас в комнате было пять-шесть огромных чемоданов и тот меланхолический беспорядок, который всегда предшествует отъезду. Остались только огромная, низкая кровать с свисавшими на паркет обшитыми кружевами простынями и ванна, у которой хлопотала сейчас цветная камеристка.
Когда отец Филипп вошел в комнату, камеристка запищала, как испуганный попугай. Аннабель, невидимая за высокой ширмой начала столетия, на которых изображали замки, мосты, коричневые и голубые пейзажи, улыбнулась. Сквозь молочного цвета воду смутно просвечивали формы прекрасного тела, погруженного в ванну. Белокурые волосы свисали до пола. Одна рука Аннабель опиралась о край ванны.
— Я опоздала, — сказала молодая женщина.
Отец д’Экзиль и бровью не повел.
— Нельзя сказать, чтобы вы очень торопились, — сухо ответил он, стоял в дверях, в которых, как в раме, обрисовывалась его высокая фигура.
— Только на четверть часа!
— Все часы в доме уложены, — заметил иезуит. — Поэтому я не заведу с вами спора на эту тему. Но все-таки вот вам мои часы: четверть восьмого. А я вчера десять раз повторил вам, что американская армия в восемь часов вступит в город Соленого озера. Теперь, так как вы передумали и не желаете присутствовать на этом параде, то я, со своей стороны...
— Я буду готова, — кротко уверяла Аннабель Ли.
— Во-вторых, — сказал иезуит, — сегодня день Святого Максенция, день ангела вашего мужа. Вчера вечером, если я не ошибаюсь, вы обещали почтить его память, приобщившись сегодня утром Святых Тайн. Мне кажется, я даже исповедовал вас с этой целью вчера... Нечего и говорить, что я ждал вас не более десяти минут и начал обедню.
— Вы отлично сделали, — сказала она. — Я проснулась очень утомленною. Но сейчас мне гораздо лучше. И если бы вы хотели...
Иезуит сделал вид, что он хочет удалиться.
— Нет, не стоит. Пройдите на террасу, и мы поболтаем, пока
Отец Филипп повиновался. Пройдя через комнату, он очутился на террасе с живыми стенами из жимолости и бородавника. Сквозь листву, колеблемую северным ветерком, солнце сеяло по паркету тысячи маленьких движущихся золотых монет.
Иезуит подошел к просвету в виде дуги, находившемуся в зеленой стене. У его ног простирался сад, полный акаций, фруктовых деревьев и хлопчатника, белые хлопья которого носились тут и там в разнеживающей атмосфере. В конце сада зелень скрывала быстрый булькающий голубой ручеек. Направо, выше столпившихся амфитеатром дубов и тополей, подымались окрашенные в бледно-розовый цвет снеговые вершины Близнецов, самые высокие точки гор Уосеч. Слева не видно было Соленого озера, окутанного парами из его же источников горячей воды.
Дорога в Огден тянулась, мрачная, к северу, между пустынными пространствами, словно обожженными под соляной их одеждой.
— Хорошая погода, — послышался сзади мягкий голос Аннабель Ли.
— Великолепная. Если она продержится так в течение месяца, то наше путешествие в Сан-Луи будет сплошным удовольствием.
— Сплошным удовольствием! — сказала она, покачивая головою.
— А вы будете грустить? — спросил иезуит с некоторой резкостью.
— Я никогда не чувствовала себя несчастной в Салт-Лэйке.
— Вы плохо помните, что было, когда вы прибыли сюда. Могу вас уверить, что тогда у вас не было того, что называют гордым видом.
— Я никого не знала, и потом у меня были опасения, которые вы рассеяли. И, правду сказать, я не надеялась найти здесь такого друга, каким оказались вы.
— Так что сейчас...
— Так что сейчас я почти сожалею об отъезде.
— Я не сожалею о вашем отъезде, — сказал он. — Я тоже не останусь здесь долго. И признаюсь, что предпочитаю не оставлять вас после своего отъезда здесь.
— Благодарю вас, — сказала она своим мягким монотонным голосом. — Но мне, которая покидает вас, вы не можете запретить сожалеть об этом.
Он машинально обернулся. Молодая женщина была еще только наполовину одета. Она смотрела на него с нежной и грустной улыбкой.
— Простите, — пробормотал он.
— Это мне следует просить у вас прощения за то, что я опоздала, — сказала она.
Оба они замолчали. Слышалась только болтовня негритянки.
— Я готова, — сказала, наконец, Аннабель.
Медленно спустились они по лестнице.
В саду ржала лошадь.
Навстречу им шел Кориолан.
— Госпожа, — сказал он, — там дожидается солдат от господина губернатора.
— Введи его сюда.
Губернатор Камминг напоминал миссис Ли, что она приглашена на банкет, который в этот вечер давали почетным лицам территории Ута в честь генерала Джонстона, командира оккупационной армии. Пользуясь случаем, он извещал, что вступление армии в город Соленого Озера состоится не раньше десяти часов через западные ворота.