Соль

Левина Ксюша

— Право, граф! Вы могли бы предупредить о вашем приезде! Маменька непременно заказала бы обед! — разыгрываю я спектакль, чтобы нарушить неловкое молчание. В горле комок, хочется плакать, и я стыдливо прикрываюсь только что собранным букетом сухих роз, скорчившихся и лишившихся лепестков. Я очень надеюсь, что станет легче от этой нелепой игры, но в итоге только больше хочется плакать, когда он отвечает шуткой на шутку.

— Что ж, я тут всего лишь проездом, не извольте беспокоиться! Я лишь желал увидеть вас!

— Зачем

же? Чем я вам интересна?

— Как вы можете быть не интересны, — пылко восклицает мистер Ли, берёт мою руку и прижимается губами к костяшкам моих пальцев.

— Ах! Вы меня смущаете, — выворачиваю руку из его пальцев и снова прикрываюсь своим сухим веником. — Ежели нас застанет папенька, непременно будет скандал!

Мне до чёртиков обидно. Зачем он так? Сначала прощается, теперь играет со мной в игры. Это так несправедливо, что я совсем расклеиваюсь и с обидой вытираю с лица горячие слёзы.

— Стой. Не шевелись! — осторожно, почти шепотом произносит Кайд. Сначала ненароком решаю, что это он так привлекает моё внимание, для чего-то очень личного (ну вы поняли), и только позже доходит, что случилось кое-что поважнее поцелуев. Это вовсе не пылкий диалог, не начало скандала, не "стой, кому сказал!". Это два сторожевых пса, которых совершенно точно не было тут раньше. Я смотрю на их морды, сморщившиеся в рыке и вдруг захожусь сдавленным смехом.

— Что смешного? — недоумевает мистер Ли.

— Ничего! Это будет так глупо, если меня покусает собака!

— У тебя это нервное или что? — недоумевает Кайд.

— Да нет же!

— Ничего, что на тебя скалит зубы пара псов?

— Не знаю, мне не страшно! — честно отвечаю я, но с места не двигаюсь. Нет, не в том дело, что моё отчаяние граничит с безумием, просто мне и правда не страшно. За моей спиной Кайд, даже если он не защитит, он разделит со мной эту участь. И почему-то сейчас это кажется ужасно смешным и забавным, как это часто со мной бывает, совершенно не к месту.

— Делать-то что? — спрашивает Кайд. Мой внутренний растафарианин машет рукой, мол, рассла-абтесь ребята!

— Не смейтесь, но давайте как в детстве?

— А как в детстве?

— Вот так!

Я наклоняюсь и делаю вид, что поднимаю камень, псы настороженно поднимают уши.

— Соль, ты же не собираешься убегать?

— Собираюсь! И прямиком в замок! Ну же! Не пасуй! — оборачиваюсь, подмигиваю Кайду, закидываю руку назад. Псы делают по одному робкому шагу к отступлению. — А ну, пошли вон! — кричу, с силой выкидываю руку и разжимаю пальцы. — Бежим!

Псы кидаются назад, но не успеваем мы преодолеть и половины пути, как животные разгадывают подвох. Это всё, мягко говоря, страшно. Ноги путаются в сухих ветках, и сад уже не кажется таким романтичным, как десять минут назад. Да и плакать тут, прикрывшись розовым букетом,

совсем не хочется. Мои конечности двигает сверхсила. На каблуках, с не такой уж большой форой, я преодолеваю путь в рекордное для себя время. Кайд и того быстрее. Он уже дергает навесной замок, оглядываясь на меня. За мной следует тяжёлый перестук лап.

Вот! — подбираю с пола кусок кованого украшения, оторванный не то вандалами, не то ветром.

Ловким движением взломщика Кайд сносит петли замка, распахивает дверь, и мы успеваем протиснуться в проём, пока псы ложась на бок, как мотоциклисты, сворачивают к крыльцу.

— Ничего себе! — выдыхаю я. Руки у меня дрожат, а ноги не держат, спускаюсь по стене и сажусь на пыльный пол, прикрыв глаза рукой. Мне больше не смешно, и вот теперь-то становится реально страшно.

— Дыши глубже, — Кайд садится рядом со мной на корточки и касается моей руки. Наверное, он хочет посмотреть плачу ли я, но я настолько иссушена прошедшей ночью, которую провела забившись в гардероб, что теперь с поставками слёз перебои.

— Спасибо за совет, — голос хрипит оттого, как часто я дышала всё это время, а голова отчаянно гудит. Я хочу спрятаться, и да! В нём, блин, спрятаться.

— Кайд, — жалобно выдыхаю я и тянусь, чтобы спрятаться у него на груди. — Почему ты такой дурак, почему…

— Ты мне это уже говорила, маленькая моя Соль, — зачем-то говорит он, и я морщусь от режущей боли внутри. Его слова, как соль на рану.

— Зачем ты так говоришь, зачем называешь меня так, — шепчу я в его пиджак и задыхаюсь от невозможной нежности. Я должна сама это остановить, раз он не смог сделать это резко. — Я так… не могу… Так не могу…

— Маленькая Соль, — без моя, теперь я просто глупая малышка. Вот как умеют всё извернуть слова сильных удивительных мужчин.

— Я не м…

— Маленькая, — он отстраняется и гладит меня по щекам, потом по волосам и губам. И он так же, как я, дрожит, точно в комнате минус двадцать, как минимум. — Маленькая моя Соль… У тебя хоть будет оправдание, почему ты меня не вразумила.

Он… прощается?

Я резко встаю, рушу нашу нежность и смотрю на него сверху вниз.

Он. Стоял надо мной, когда впервые меня увидел. Лежащую на пыльном полу. Смешную. Смеющуюся.

Я сейчас решительнее, но глаза заплаканы и губы опять разъедает, а так всё то же, всё так же.

Он же меня не терзал, не мучил. Од джентельмен. Он мужчина. Он ничего не обещал.

Его подлость только в дрожи рук, во влюблённом взгляде, в редких вырвавшихся на свободу словах, в том, что он всё равно уходит.

— Мне умереть, чтобы ты понял, что я тебе нужна? — холодно интересуюсь я. Не знаю откуда этот тон. Быть может, что-то выращенное Томпсонами, быть может, что-то от фамильной гордости. — Зачем ты пришёл?