Соль
Шрифт:
А всё оттого, что следующие тридцать минут я проведу с Ним.
На самом деле мне порядком надоело то любить, то ненавидеть мужчину, который ни разу толком ко мне по имени не обратился. Каждая наша встреча была бестолковой и странной, мы ни разу не говорили, а все свои чувства я высосала из пальца, и сейчас мне предстояло провести с ним достаточно времени, чтобы пообщаться. Я решаю, что в свой клуб он войдёт уже влюблённым в малышку Соль, или я просто не вижу смысла в том, чтобы быть рожденной женщиной. Мне это попросту необходимо: влюбить! Завоевать…
Я спотыкаюсь на тротуаре, буквально на ровном месте, и больно царапаю коленки. По колготкам тут же расползается кружево затяжек и крови, а адскую боль я только предвкушаю, потому что от удивления ничего не чувствую. Ладони горят огнём, я шиплю и кашляю, потому что вдохнула поднявшуюся от падения пыль. И от обиды так и сажусь на задницу, прямо на тротуарную плитку.
Мистер Ли тяжело вздыхает, снимает очки, потирает переносицу и выходит из машины, чтобы сесть рядом со мной. Я протягиваю ему ладони, мол на, смотри, какая я раненая, а он кивает.
— Какой… — начинает было он, но не находится что сказать. — Вставай, в машине есть аптечка. Тротуар не лучшее место.
Он берёт меня за плечи (весьма бережно, как мне кажется) и ставит на ноги. У меня всё ещё дрожит губа, но плакать в общем-то совсем не хочется, и я просто печально вздыхаю. Он ведёт меня к пассажирскому месту, открывает дверь, усаживает и даже пристёгивает. В момент, когда его руки касаются моего бедра, я даже жмурюсь, какой он… клёвый. Не знаю, как описывать такие ощущения, но что-то вроде того, когда тебе колючие ёжики обгладывают рёбра изнутри. И всё такое щекотное-щекотное, я даже вздыхаю, а он недоуменно ко мне оборачивается, держась при этом за ремень, который никак не хочет фиксироваться.
— Больно? — спрашивает он хмуро, и я не понимаю, злится он на меня или беспокоится обо мне.
— Ага, — киваю я, а сама расплываюсь в улыбке.
— А почему тогда улыбаешься?
— Вы — клёвый, — говорю и… затыкаю рот кулаком, чтобы не рассмеяться.
— С ума сошла, — он качает головой, отворачивается, но в зеркало заднего вида я вижу самую его огромную слабость передо мной, какая только могла быть… он улыбается! Широко, по-настоящему! И я всё-таки смеюсь.
Когда он занимает своё место и поворачивается ко мне с аптечкой в руках, на его губах всё ещё остатки улыбки.
— А зачем вы меня привязали? — я дёргаю ремень безопасности.
— Чтобы не дёргалась, — отвечает он, и я заливаюсь краской, как дура. Ну конечно, никуда не денешься от пошлых мыслишек, Соль Ли! — Давай сюда свои ноги.
Я киваю. И вот, ни на секунду не сомневаясь, что делаю что-то не то, закидываю обе ноги ему на колени и откидываюсь, устраиваясь поудобнее. Я даже привычным движением достаю телефон и захожу в "инсту" и только потом понимаю, что он имел ввиду не это! Я сижу, закинув ноги на колени преподавателя\начальника\постороннего мужика (не знаю, что хуже), и капли крови с моих разодраных коленей капают ему на дорогущие брюки. Он смотрит на меня в недоумении.
— Ну вы бы хоть обувь сняли, — произносит он, наконец.
— А…
Я всё-таки сгибаю ноги в коленях, но тут же морщусь, ранки начали подсыхать и теперь их неприятно тянет от каждого движения. Колготки липнут к коже. Я уже почти готова вернуться в исходную позицию, как его рука обхватывает обе мои щиколотки разом, удерживая на месте. Второй рукой он жмёт куда-то на приборной панели и крыша авто закрывается, с приятным шуршащим звуком, свойственным дорогой хорошей технике
— Да уж, моя "Кристина", вопит даже когда я дверь открываю…
— "Кристина"?
— Моя тачка. Примут Фурия…
— Как у Кинга?
— Да… Её корни где-то в хорроре. А зачем вы закрыли?..
— Чтобы журналисты не выпустили завтра статью о том, как мне на колени складывает ноги студентка.
— Э… в прессе я "наследница Томпсонов"!
— О, прости-прости, "наследница Томпсонов", — он усмехается, достаёт антисептик и ватный диск и начинает вытирать с моих коленок грязь. Я шиплю и смеюсь, потому что мне больно, а беседа почти нормальная.
Если бы это был романтический фильм, сейчас бы заиграла красивая музыка, как в "50 оттенков серого". И он такой: медленно касается моих бёдер, коленей, дует на ранки, убирает соринки, трогает щиколотки, а я смотрю на него остекленевшими глазами и глупенько улыбаюсь. Примерно так и случилось. Плюс-минус. На самом деле он только и делал, что повторял мне: "Не шевелись, больнее будет!" и на ранки совсем не дул.
— Может подуете? — с надеждой спросила я.
— Сама дуй, — отвечает он и смотрит на меня. Потом тяжело вздыхает и глядя мне в глаза, небрежно, дважды дует, так что ранки начинает только сильнее щипать. "Сукин сын!" — ругаюсь про себя. — Всё, закончили! Убирай свои ноги, испачкала все брюки.
— А ладошки? — я протягиваю ему израненные руки и мило улыбаюсь. Мистер-шовинистер вручает мне пузырёк с антисептиком и кидает на колени ватные диски.
— И что, ты даже не взвоешь, что мы едем "в люди"?
— О, умоляю, я Соль Л… Томпсон! Я могу в таком виде хоть где появиться!
— Почему Ли? — вдруг спрашивает он, и у меня внутри всё вспыхивает огнём от неожиданности. Почему-то я совсем не хочу с ним это обсуждать и отчаянно мотаю головой.
— Просто звучит красиво.
Он кивает, заводит машину и выезжает с парковки.
— Простите, что задержала, — зачем-то говорю я, хотя виноватой себя совсем не ощущаю. — И за брюки тоже! Я оплачу химчистку!
— Не стоит. Я в состоянии постирать себе брюки, — отвечает он без улыбки, мы останавливаемся на светофоре, и он бросает беглый взгляд на мои ноги. — Хотя опаздывать я не люблю. Но в такой ситуации, можно и задержаться.
— Простите. Я не имею такой привычки.
Он кивает. Кажется, мистер-шовинистер из тех, кто не отвлекается от дороги. Руку на руле он держит только одну, расслабленно и изящно, будто перед зеркалом это репетировал. Так водит мамин водитель, мистер Суонсон, но он за рулём уже лет тридцать и просто очень в себе уверен.