Сокрушители
Шрифт:
А касаемо пещерного национализма, об отсутствии коего девочка талдычила с немалым воодушевлением... Полное отсутствие национальных предрассудков: хоть людоеда над собою поставим, лишь бы нашим соплеменником числился! Девяносто шестой пробы пролетарский интернационализм, ей-ей...
Я внезапно вспомнил заверение Даны: у людей Бультмана шансов нет. Но террористы редко способны рассуждать здраво. И все же, все же... Где-то на дне сознания теплилась непонятная, неоформившаяся пока, остававшаяся в зародыше мысль...
–
– А?
– От. Кого. Пистолет. Получила? Большое спасибо за поучительную лекцию, но и на вопросы отвечать изволь.
Девица с вызовом уставилась на меня и промолчала. Я хмыкнул, засунул двадцатидвухкалиберный пистолет во внутренний карман пиджака, откуда его затруднительно было бы выдернуть постороннему, и поднес к девицыной физиономии острие "гербера". Припомнил, как примерно тем же манером допрашивал Морелоса-младшего, коему и жить-то оставалось минуту, не более. Кажется, Мэттью Хелм становился экспертом по устрашению несмышленышей. Увы...
– У одного из континентальных индейских племен, - уведомил я, - существовал некогда милый обычай: жене-прелюбодейке рассекали кончик носа. В иных обществах, по другую сторону океана, если не путаю, нос отрезали начисто. Я начну индейским способом, а басурманский приберегу на потом...
Ла-Маргарита облизнула губы:
– Вам бы в Освенциме палачом служить! Фашистский выродок! Хоть убей, ничего не скажу!..
Если только человек не отважен по-настоящему, он всегда разражается подобными заявлениями. Впрочем, даже отважные в итоге разливаются майскими соловьями - коль скоро не гибнут под нажимом неумелых пытошников.
Несмотря на воинственные тирады, Ла-Маргарита сломалась почти немедля. Я даже неприятно изумился такой уступчивости и крепко призадумался. Чересчур уж мало крови пролилось, чересчур крошечным оказался надрез, чересчур незначительна причиненная боль. Я знаю, о чем толкую: самого допрашивали не единожды.
Пригрозив девице ампутацией носа, я достиг желаемого. Но сегодня следовало помнить: не все то волосы, что с головы свисают. Не следовало принимать за чистую монету все, казавшееся вполне естественным. Иначе можно было и собственным волосам, заодно с головой, сказать "прощайте"...
Минут через десять я нажал кнопку гудка. Дана осторожно приблизилась по зеленой лужайке, готовясь узреть настоящую бойню. Облегченно вздохнула, не заметив подле автомобиля дымящихся человеческих кишок. Охнула, увидав капельку запекающейся крови на кончике девичьего носа.
– Только спокойствие!
– предупредил я.
– Это легчайшая царапина. Дай чистую бумажную салфетку - и все обойдется... Вы, девочки, родственные души. Ла-Маргарита, подобно тебе, не переносит вида крови. По крайности, если кровь течет из нее самой... Это не помешало бедняге вручить покойному парню заряженный пистолет,
– Не прикасайтесь ко мне!
– завизжала поборница пролетарского интернационализма, когда я попытался исправить содеянное и утереть ей нос.
– Не смей до меня больше дотрагиваться, поганый буржуй! Лучше убей сразу!
О, боги бессмертные... Впрочем, скорее всего, Ла-Маргарита была просто хладнокровной стервой и устраивала пародию на бред, который слыхала по кубинскому и советскому радио. Внушала мне, будто в стриженой голове мозгов - ни на грош, и по-настоящему опасаться нечего... Полагалось держать ухо весьма востро.
– Не убью, назло мировому пролетариату оставлю в живых, - улыбнулся я.
– Чем больше у них болванов - тем лучше для нас, буржуев.
Передал салфетку. Пускай считает, что я поверил истерическим словесам. Чересчур назойлив был поток изрыгаемой девицею чуши. В третий раз повторяю: живые люди таким языком не изъясняются. Только персонажи коммунистических книжек.
– Дана, - обратился я к напарнице, - Пачеко-стрит, четыреста двадцать семь... Тебе известно, где это?
– Пачеко-стрит? Н-нет... не слыхивала.
– Выкладывай, как туда ехать, - велел я девушке и выслушал приглушенные салфеткой пояснения.
Некоторое время спустя, когда машина принялась колесить по улицам и переулкам Сан-Хуана, я обратился к затылку сидевшей за рулем Даны Дельгадо:
– Наличествует некий местный делец, Поль Энсиниас, процветающий торговец дамским платьем. Несколько лет назад попросил политического убежища, спасаясь от нынешнего гобернадорского режима; исхитрился вывезти с собою немало денег и основал фирму.
Дана прерывисто вздохнула.
– У тамошнего правительства, - продолжил я, - имелись достаточные основания преследовать господина Энсиниаса, поелику оный, как выясняется, числился членом Карибского Освободительного Легиона и даже имел высокую честь состоять в Совете Тринадцати. Однако товарищи террористы начали подозревать, что Энсиниас передает секретные сведения кому-то в Вашингтоне. Кому - пока не знают, но постараются побыстрее выяснить.
Я сделал небольшую паузу.
– Продолжай, - хрипло сказала Дана.
– Заподозрив двойную игру. Легион вполне объяснимо учредил за Энсиниасом постоянную слежку при помощи друзей из ООПРа. И сегодня соглядатай, шедший по пятам, обнаружил: Энсиниас повстречал известного американского резидента, взял у того бумажный сверток. ООПР немедленно снесся с КОЛом - тьфу, провались они, эти сокращения!
– и велел схватить поганого изменника. Изменника схватили, обнаружили в пакете хитроумный пистолет, запасные обоймы и коробку патронов.
– Так мы и думали, - бесцветным голосом промолвила Дана.