Сокрушитель
Шрифт:
— Йоц! Йоц!
Крест недоуменно оглядывался, а Никите было не до того — он высматривал глыбу.
Поодаль стояли и наблюдали печальную эту картину две женщины.
— Говорила же, обнаглеют! — зловеще молвила Клавка, с ненавистью глядя на лупоглазых. — Ну ты посмотри, чего делают! А все хозяева ваши разлюбезные… И главное — за какую-то зверушку безмозглую! — Он же теперь — чисто дитя малое… Корми его, пои… Одевай…
Маша Однорукая вздохнула.
— Изувечили мужика… — обронила она, печально глядя вослед процессии. — Все равно что яйца отрубить…
Клавка
— Ты вот говоришь: отрубить… А мне Люська с потолка знаешь чего сказала? Ум-то у Креста отшибло, а остальное-то все… работает… Так Никитка… представляешь?.. Когда Крест, ну… беспокоиться начинает… Он его к кукле этой водит Лешкиной, в «конуру»… А может, и придумала Люська — с нее станется! За что покупала — за то продаю…
— Лучше бы он его ко мне водил! — осклабившись, ляпнула Маша и, оставив Клавку в состоянии столбняка, пошла к ближайшему скоку.
Кляпов тем временем, приглядев тройку крепеньких камушков средней величины, приказал Кресту остановиться и принялся ощупывать их и оглаживать,
— Крест! — позвал он наконец. Тот не отреагировал, и Никита, ворча, направился к бестолковому питомцу.
— Тебя! Зовут! Крест! — отчеканил он, тыча пальцем в костистую грудь.
— Зовут… — с трудом выговорил Крест. — Меня…
— Ну? Зовут! А как зовут-то? Ну! Ответом была жалкая улыбка.
— Боюсь, что вы зря теряете время, Никита… — послышался сзади исполненный сочувствия голос дедка Сократыча. — Добрый день!
Кляпов обернулся.
— Добрый день, Платон Сократович! — неприветливо отозвался он, — Пришли поделиться новой версией?..
— Угадали! — Дедок так и просиял. То ли он не услышал горькой иронии в голосе Никиты, то ли сделал вид, что не слышит. — Вы знаете, думал всю ночь… Так вот… Все, что я говорил о лоботомии, — забудьте. Это я сгоряча… Скажите, Никита, а слово «крест» имеет какое-либо значение в уголовном жаргоне?
— Н-наверное… Это Василия спросить надо.
— Верно, верно. Спрошу обязательно. Так вот, Никита, мне пришло в голову, что хозяева обезвредили нашего с вами знакомого весьма просто. Они каким-то образом изъяли из его сознания все бранные и жаргонные слова. Так неудивительно, что он то и дело запинается! Фразу-то теперь склеить — нечем…
— Сволочи они, ваши хозяева, — безразлично ответил Кляпов.
— Ах, Никита… — с улыбкой упрекнул его дедок. — А еще интеллигентный человек! Любить и ненавидеть — штука нехитрая. На это особого ума не требуется. Понять — вот это куда сложнее…
— Да что за чушь! — с некоторым запозданием взорвался Никита. — Вы хотите сказать, что хозяева предварительно изучили русский мат и лагерный жаргон?
— Зачем? — изумился дедок. — Зачем это им изучать, когда у них рядом мы? Да-да, мы с вами! Достаточно спроецировать нашу с вами неприязнь на Креста — и все! Понимаете? Изъять из его сознания то, что не нравится нам! Мат, жаргон, агрессивность…
— Я не знаю лагерного жаргона, — хмуро напомнил Кляпов. — Да и вы тоже.
— Зато знает Василий! — возразил дедок. — И потом, Никита…
Какое-то время Никита стоял, повесив голову. Думал. Потом хмыкнул неуверенно и покосился на равнодушное лицо Креста.
— Йоц! — сказал он, снова уперев палец в костистую грудь. — Ты — Йоц! Сьок?
— Сьок, — отозвался Крест. — Йоц… Зать!
Дедок Сократыч попятился от них в благоговейном ужасе, не иначе, опять осененный какой-нибудь новой идеей.
— Никита… — вымолвил он. — И давно вы общаетесь с ним на этом… м-м… пиджин-рашене?
Беззвучно порхали цветные блики. Удобно откинувшись в глыбе-качалке, Лика наслаждалась покоем. Все уладилось… Василий безболезненно вышел из запоя, Телескоп — вернулся… На пушистой черепушке — ни шрамика, и такой же забавный, смышленый… Соседи, правда, ворчат, что хозяева из-за него Креста дураком сделали… Ничего. Поворчат да перестанут… Да и поделом Кресту, если уж быть совсем честной… Когда все окончательно утрясется, надо будет придумать Телескопу простенькое самостоятельное поручение и послать его с ним, ну, скажем, к Маше Однорукой… Вдруг справится!
Теплый пушистый зверек, тихонько чирикая, прильнул к колену хозяйки, и Лика рассеянно пропускала сквозь пальцы мягкую нежную шерстку.
За этим занятием ее и застал не в настроении вернувшийся Василий. Телескоп радостно заверещал и сразу кинулся за графинчиком.
— Этот твой… — мрачно сообщил Василий, садясь на недавно добытую глыбу, напоминающую одновременно и кресло, и оплывший свечной огарок. — Опять какую-то пакость затевает…
Лика вздернула подбородок.
— Могу я просить тебя не называть его больше моим? — мелодично осведомилась она. Василий смущенно крякнул.
— Да, конечно… — сказал он. — Прости…
Помолчал, похлопал ладонью по молочно-белому изгибу, служащему подлокотником. Единственным, к сожалению…
— Прихожу к нему в «конуру», — расстроенно начал он. — Сидит, цемент свой из воздуха в мешки сыплет… Слушай, он, по-моему, ненормальный!
— Тебе видней, — уклончиво заметила Лика.
— Нет, правда! — уже распаляясь, продолжал Василий. — Сложит фигу — и давай разглядывать. Будто ему ни разу таких штук в жизни не показывали! Хозяевам грозит… Испугались его больно хозяева.
Тут уже и Лика встревожилась. Села в глыбе-качалке попрямее. Закусив губу, посмотрела исподлобья.
— А что именно затевает… Не узнал?
— Да в том-то и дело! — с досадой сказал Василий. — Цемент… Ну что можно натворить с помощью цемента? Световоды забетонировать? Да ну, ерунда какая-то… Да и не цемент это вовсе! Схватывается только на сиропе этом, из красненьких тюбиков… Спасибо за службу, Телескоп!
— Ты не слишком увлекаешься? — спросила Лика, с неприязнью глядя на полный графинчик.