Сокрушая врага
Шрифт:
Баар придвинул скамейку к столу, сел. Улла заботливо налила ему в кружку квасу, нарезала помазуху.
– Кушай, - сдержанно улыбнувшись, предложила она, усаживаясь за стол напротив Баара.
Тот взял кусок пирога, откусил.
– Мммм, с рыбой, - он жевал не спеша, ворочать челюстями было больновато.
– Сама пекла?
– Да.
– Очень вкусно, - продолжая жевать, похвалил Баар.
Он взял глиняную кружку, запил пирог квасом.
– Брусничный?
– Да.
– Сладкий квас, - не удержался от дальнейших похвал глава рода.
– С медом.
–
– почти ехидно спросил глава рода.
– Да, - ответила девушка, глядя прямо в глаза Баару, - сама ставила.
Павел едва заметно улыбнулся уголками губ. Улла улыбнулась ему в ответ, прищурила глаза, разглядывая синяки на его лице.
– Что?
– с набитым ртом спросил Баар.
– Надо бы еще смазать барсучьим жиром.
– Не-не, - вдруг запротестовал глава рода, качая головой, - не надо, уже почти все прошло.
– Как же, прошло. Что я, не вижу? Надо смазать, - твердо повторила Улла, словно наставляя капризного ребенка, - надо.
– Нет, не надо, больно уж вонючий этот твой барсучий жир.
И все же она настояла на своем. Баар еще недолго поупрямствовал, скорее ради проформы, и наконец сдался.
– Ладно уж, мажь.
Улла терпеливо дождалась, пока глава рода наелся, и сразу после завтрака убрала со стола, а затем подсела вплотную к нему.
– Запрокинь голову, - попросила она.
Баар закрыл глаза и покорился. Он почувствовал, как Улла, легонько касаясь его синяков, нанесла мазь. Потом кончиками пальцев стала осторожно втирать ее в кожу, обильно смазывая его синяки и царапины.
– Теперь давай руку, - попросила она, закончив с его лицом.
– Ага, - кивнул Баар и вытянул правую руку из рукава рубахи.
Рука была значительно повреждена, а на предплечье находилась повязка, сквозь белую ткань которой проступили следы мази и немного крови.
– Надо бы повязку сменить, - констатировала Улла, оглядев руку Баара.
Главе рода не оставалось ничего другого, как подчиниться. Пока она неторопливо снимала старую повязку, он смотрел на нее и удивлялся. Она выглядела как-то по-другому, словно помолодела.
Нельзя сказать, что раньше он видел ее часто. Он никогда специально не искал с ней встреч, хотя и знал, что она, по воле Конди, уготована ему в жены. Нет, скорее он избегал встречаться с ней. Люди порой недобро шептались за его спиной, но он делал вид, что не замечает этого, ведь он же не отказывался жениться. Да и потом неспокойная обстановка в округе не давала времени даже свободно вздохнуть, не то что жениться. Да куда там. Сначала внезапное нападение викингов, потом гибель приемного отца и его похороны, затем коварный план Порки и его заточение в кангашском свинарнике, потом его избрание главой медвежьего рода и наконец этот несчастный во всех смыслах поход, в котором он потерял единственного друга, да и сам еле спасся. И это не говоря уже про его пленение бродниками, чтобы им пусто было во веки веков, аминь… ну в смысле хвала великому Юмалу. (А теперь надлежит говорить именно так - хвала великому Юмалу. ах да! Великому с большой буквы.)
Нет, положительно, все это не давало ни на секунду расслабиться. И выпало же все это беспокойство на голову
А еще следует добавить к сложившейся обстановке милый его сердцу, оставленный далеко за пеленой времени образ Настеньки. Эх, Настенька… И хотя в последнее время этот светлый образ несколько потускнел и затянулся все той же пеленой времени, Павел все еще продолжал тосковать и до последнего момента не терял надежды. Но, похоже, последнюю надежду на возможность вернуться домой он потерял вместе с Вадимом. Может быть, именно друг смог бы найти выход, смог бы обнаружить хоть ничтожный шанс на возвращение. И что же теперь? Ни того, ни другого. Ни друга, ни шанса…
Так рассуждал Павел, разглядывая изменившееся Уллино личико. А оно действительно изменилось. Исчезла болезненная бледность и худоба, она немного поправилась и оттого похорошела. Как говорили мужики: «есть на что приятно посмотреть». Ее до того прозрачные голубовато-водянистые глаза преобразились, наполнились нежно-синим цветом, а взгляд приобрел живость и даже некоторую игривость. И главное - она сняла траурный наряд. Ее густые светлые волосы больше не скрывал печальный платок, теперь они были заплетены в одну тугую и длинную косу. Его взгляд самопроизвольно спустился ниже. Синее платье с вышивкой удивительно шло ей и категорически гармонировало с глазами.
– Ну вот, все, - произнесла Улла, закончив с повязкой.
Баар опомнился и оторвал взгляд от ее груди.
– Что?
– Все, готово.
– Ага, - он бегло осмотрел повязку, - хорошо.
Она хотела встать, но Баар удержал ее, взяв за руку.
– Подожди, - почти смущенно попросил глава рода, - я хотел спросить…
– Что?
– Как там маленький Пекки?
Она с интересом посмотрела на него, улыбнулась.
– Хорошо, уже стал держать головку.
– Действительно хорошо, - поддакнул Баар.
– Я пойду…
– Нет, не уходи, - попросил он, - посиди со мной.
Улла покорно опустилась на скамью.
– Я хотел узнать - где твои родители? Я вообще хоть что-то хочу знать о тебе. Мы скоро станем мужем и женой, а я совсем ничего не знаю о твоей семье.
Улыбка сошла с ее лица, и она печально посмотрела прямо ему в глаза.
– Пекки - это вся моя семья…
Баар понимающе качнул головой, - мол, понял, извини, сморозил глупость; ее муж Митта был убит на его глазах, а тесть Конди пал в битве с викингами почти два месяца тому назад.
– А твои мать и отец?
– осторожно спросил Баар.
– Они и еще сестра… они погибли за день до вашего прихода…
«Сгоревшая на берегу деревня», - догадался Баар. Улла приложила ладонь ко лбу, закрыв рукой глаза, и разрыдалась. Баар наклонился к ней, приобнял и привлек к себе. Девушка продолжала рыдать, уткнувшись в его плечо.
Он дал ей выреветься, затем медленно, за плечи отодвинул от себя и заглянул в ее нежно-синие глаза. «Так, внимание, - мысленно сказал себе Баар, - целую!» Он склонился к ней и осторожно, почти пугливо, коснулся ее губ…