Сокровища Валькирии. Страга Севера
Шрифт:
— Где рапорт? — спросил он секретаря. Тот с готовностью выложил на стол лист бумаги, который полковник подписал не читая.
— Первое задание тебе, лейтенант, — сказал Арчеладзе, глядя на майора. — Поезжай с ним в Рязань, найди семью и спрячь её. Да так, чтобы никто не нашёл. И оставайся с ними до особого распоряжения.
— Есть, товарищ генерал! — обрадовался секретарь. Индукаев посерел, словно вмиг покрылся слоем пыли. Полковник хотел посоветовать ему, если всё обойдётся, немедленно подать рапорт об увольнении, однако помолчал: всё равно не поймёт, а говорить об офицерской чести Арчеладзе всегда почему-то стеснялся, считая это банальным.
Капитолина, угадав вкус полковника, принесла две бутылки тёмного сухого вина молдавского производства. Они уединились в комнате отдыха, оставив приёмную неприкрытой, без боевого охранения.
— Мне неловко будет сидеть у тебя под дверью, — сообщила Капитолина. — Комиссар знает о наших отношениях…
— Это же не секрет! — засмеялся полковник, разливая вино. — Мы ничего не станем скрывать. Принципиально.
Она сидела несколько отрешённая, возможно, внутренне ещё протестовала, и никак не могла доказать ему, что должность секретаря её не устраивает по этическим и нравственным причинам. А он пил вино и наслаждался вкусом молдавского солнца и омытых виноградным соком девичьих ног. Однажды в Чернобыле, где он пристрастился к этим тёмно-красным винам, ему рассказали, что у молдаван есть ритуал: чтобы вино веселило и восхищало мужчину, чтобы никогда не кисло и не превращалось по цвету в чернила, первый виноград в чане давит непорочная девушка. Она приходит в сад в длинном сарафане, под которым больше ничего нет; ей омывают ноги соком, затем мужчины сцепляют руки в виде лестницы, и девушка поднимается по ним, спускается в чан и, поддерживая край подола, давит ступнями гроздья. А мужчины поют песни…
— Он поймал меня сегодня в коридоре у столовой, — сказала Капитолина. — Ждал… И предупредил, чтобы я не делала глупостей и работала на него. Сказал: у меня нет другого выхода. Иначе он всё устроит так, что ты меня возненавидишь… У меня действительно нет выхода. Я боюсь его.
— Выход есть, — Арчеладзе налил два полных бокала. — Капитолина, прошу тебя… выходи за меня замуж.
Она не ожидала предложения, поставила поднятый для дежурного тоста бокал.
— А ты не спешишь, Эдуард? Дай мне привыкнуть к тебе. Мне важно почувствовать веру… Нет, даже опору!.. И подумай, кого ты берёшь.
— Молчи! — приказал он. — У тебя комплекс, навязчивые мысли… Я вижу, кого беру!
— Не сердись…
Полковник тоже поставил бокал и сцепил руки, до хруста сжал пальцы.
— Сегодня был тут один майор. Тридцать два года, а уже четверо детей. Мне скоро полста, и — никого…
— Ты хочешь ребёнка? — изумилась она и рассмеялась. — Неужели ты хочешь?.. Это серьёзно? Ой, как интересно, ребёнка…
Она вдруг потянулась руками к полковнику и опрокинула локтем бокал. Вино хлынуло по столу, и это рассмешило её ещё больше. Капитолина отпрянула, уберегая подол юбки от потока, хлынувшего на пол, однако помешала ручка тяжёлого кресла. Вино потекло по её голым коленям…
— Ой, как щекотно! — возликовала она. — Тону! Где у тебя тряпка?
Полковник опрокинул второй бокал, и она уже не убирала ног, омывая их ладонями, стирая бегущие струйки.
Воробьёв воспользовался пустой приёмной, вошёл без доклада и сразу сунулся в комнату отдыха.
— Прошу прощения, — будто бы растерялся он. — Я не кстати, товарищ генерал…
— Заходи! —
— Мы тут вино разлили, — смутилась Капитолина. — Совершенно случайно…
— Где пьют, там и льют, — нашёлся Воробьёв, пропустив мимо ушей издёвку Арчеладзе. — Всё в порядке, товарищ генерал. Жабин всё отрицает, но жена сделала стойку.
— Не везёт тебе, Воробьёв, — откровенно пожалел полковник. — Опять зря сработал…
— Что, что, товарищ… генерал?
— Впрочем, может, и не зря, — поправился Арчеладзе. — Послушаем, что скажет жена Жабина и что он скажет ей… Садись, выпей с нами вина.
Полковник достал три чистых бокала, неторопливо расставил их и разлил вино. Капитолина отыскала в туалетной комнате губку и заканчивала убирать пол возле стола, отжимая вино в пепельницу. Воробьёв сел в полном замешательстве.
— Время покажет, Владимир Васильевич, — успокоил его полковник. — Не обращай внимания… Ты вот что скажи: пойдёшь ко мне на свадьбу? Свидетелем, дружкой… Как там ещё называют?
— Ити-схвати, — тихо, чтобы не услышала Капитолина, проговорил Воробьёв. — Вот это новость… Но извиняйте, товарищ генерал, не пойду.
— А почему, Володя?
— Не хочу опасного сближения с начальством, — заявил он. — Это напоминает мне ядерную реакцию.
Полковнику показалось, что он старается скрыть истинную причину — либо полную неприязнь к Капитолине, либо безответную любовь к ней. Возможно, то и другое вместе…
— Спасибо за откровенность, — однако же сказал Арчеладзе, ничуть не обидевшись на отказ. — Но в качестве гостя-то придёшь?
— В таком качестве приду, — пообещал он. — В свободное от службы время.
— В таком случае я позову Нигрея, — решил полковник. — Он согласится сближаться с начальством?
— Он согласится, — заверил Воробьев. — В доску расшибётся, потому что рыльце в пушку.
— У нас у всех оно в пушку, — философски проговорил Арчеладзе. — Садись, Капитолина! У Воробьёва созрел тост! Он предлагает выпить. За что ты сказал?
— За любовь! — нарочито весело провозгласил он. — За неё, уважаемые невеста и жених!
Он одним махом выпил вино, пристукнул бокалом о стол, словно каблуками, и встал.
— Разрешите идти, товарищ генерал?
— Иди… Стой, Нигрей так и не звонил?
— Нет, не звонил.
— Позвонит — сразу ко мне, — распорядился полковник. — В любой час.
После Воробьёва они сидели молча, и вина уже почему-то больше не хотелось. Шёл седьмой час вечера…
— Поедем домой? — предложил полковник. — Тут нечего уже ждать.
— Ты не пожалеешь потом? — Капитолина подняла глаза. — Ты не станешь попрекать меня… прошлым?
— Прошлого нет, Капа, — вымолвил он, плеская вино в бокале. — Оно прошло… А есть только будущее. И меня больше ничто не греет в этой жизни.
Подъезжая к дому, он увидел знакомый зелёный «Москвич» с затемнёнными стёклами: будущее поджидало его, можно сказать, у самого порога. По крайней мере, так казалось…
16
Слиток лежал в открытой коробке из-под импортной обуви. Тяжёлый, массивный, он продавливал дно коробки и глубоко утопал в мягком сиденье. Стенки его были почти гладкими, зеркальными, слегка конусными книзу, а верх напоминал корку неудавшегося хлеба — проваленная, плоская, в бугристых натёках. В металле не было дрожжей, чтобы поднять его, сделать пышным, румяным и привлекательным.