Сохранить

Мельник Артур

В отличие от старых автомобилей, планер не оставляет никаких следов аварии на трассе. Ни следов шин, ни капель бензина, ни каких-либо отломившихся деталей. Ты лишь смотришь на трассу, на дерево и представляешь себе, как бы это могло быть.

Это жизнь из которой убрали все возможные происшествия, оставив лишь возможность воображать.

В тот день я не успел прибыть вовремя и запечатлеть наших спасателей. Не собрал информацию для воодушевления наших жителей. Не написал статью с

примерным названием: «Доблестные спасатели не позволили погибнуть бедной девушке».

Не вставил фотографию улыбающейся команды.

Фотографию ужасной аварии.

Фотографию счастливой спасённой от неминуемой гибели девушки.

Тебя не могут наказать, оштрафовать или уволить. В тебе могут лишь разочароваться, и это гораздо хуже. А самое страшное во всём этом то, что тебя могут перестать любить.

Я закрываю комнату воспоминания и перед дверью вижу девушку, которая была за рулём красного планера.

Уходи.

Она смотрит прямо на меня, а из её глаза стекает слеза.

Что тебе нужно?

Она открывает рот и говорит:

– Ф-113, подобное недопустимо, вы меня слышите?

Что?

– Ф-113? – говорит голубой человечек у меня на панели.

– Да?

– Слышите меня? Не подведите нас.

– Все будет отлично, – отвечаю я, улыбаясь, – я вас не подведу. Обещаю.

Человечек исчезает.

Мы пролетаем мимо пластиковых однотипных домов, заполненных точно такими же людьми. Мимо людей, уставившихся в свои ладони. Мимо бесконечного числа рекламных билбордов, продающих тебе больше счастья, больше здоровья и больше времени. Люди оборачиваются, улыбаются и машут в след настолько радостно, насколько это возможно. Они улыбаются друг другу, кланяются, приветливо кивают и вновь улыбаются. Улыбаются.

Улыбаются.

Никто никогда не сердится, не печалится, не расстраивается и конечно не злится. Это всё эмоции, которых в нашей жизни попросту не существует. Мы либо перестали попросту это испытывать, либо все тщательно это скрываем. Живём ради бесконечного продолжения, перед которым обязательно закатим вечеринку, и какой-нибудь парень или девушка скажет, что годы позади – лишь проверка перед настоящей счастливой бесконечной жизнью.

На одной из вечеринок ко мне подошла девушка в зелёном. Так близко, словно мы с ней давно знакомы. Она смотрела на всеобщее веселье и танцы, затем повернулась, посмотрела мне в глаза и спросила:

– В какой момент времени такое печальное событие, как смерть, вдруг стало радостным?

– Я никогда не задумывался об этом.

Она удивлённо посмотрела на меня, взяла стакан и с любопытством начала его разглядывать.

– Что чувствовал первый человек, согласившийся на это? – спросила она.

– На что именно?

– Что всю оставшуюся жизнь ему придётся пить лишь воду, и

никакого алкоголя он не получит до конца своих дней, – она сделала глоток и начала смеяться.

– Думаю он расстроился этому факту.

– А когда соглашался умереть?

– Боялся.

Она кивнула и задала следующий вопрос:

– Что из сегодняшнего абсурда станет нормой завтра?

Я сделал глоток воды, и она продолжила, отстранённо глядя в сторону, не дав мне ответить.

– Социальная норма – всеобщее помешательство и постепенное, последовательное убеждение в абсолютной обыденности и нормальности того, что прежде казалось глупостью, и каким бы абсурдом происходящее не казалось тебе, если это принято обществом, значит, оно стало нормой. Это ли не смешно?

Я пожал плечами.

– А тебя как зовут? – спросила она.

– Эф, а тебя?

– Пи.

Взглянув в окно, я вижу бесконечные ряды пластиковых домов, пластиковых планеров и пластиковых людей. Они существуют бесцельно, беспричинно и бесконечно. Люди живут долгую жизнь ради ещё более долгой жизни. Планеры несутся из одной точки в другую, люди перемещаются из одной точки в другую.

– В этом мире, Эф, – сказала она, – нет ничего настоящего.

Мы пролетаем мимо спортивных площадок, на которых выполняют упражнения необходимые для долголетия. Мы пролетаем мимо билбордов с забавными лозунгами:

«Пять минут боли, ради сотни лет жизни».

«Один приём, и ты спасён».

«Сегодня старик, завтра младенец».

– Мы подсели на это, как на запрещённое и давно уничтоженное вещество, и слезть уже не можем. Наша жажда долголетия и жизни ради жизни. Желание добавить себе ещё пару минут. Стремление обрести бессмертие. Всё это стало нашим наркотиком.

– Путь во спасение? – улыбался я.

– Скорее, путь в никуда, – ответила она, осушила свой бокал, – ну что, пойдём танцевать?

Мы подъезжаем к зданию, из которого валит тёмный дым и рвётся обжигающее пламя. Это событие сродни солнечному затмению, настолько оно редкое, что собирает вокруг кучу любопытных улыбающихся зевак. Никто не боится, не волнуется и не переживает. Это всё эмоции, которых просто не существуют, а ты в мире кукол, уголки ртов которых на заводе заранее растянули.

Я выхожу из планера, делаю глубокий вдох, улыбаюсь. Я одна из кукол с завода.

Если постоянные позитивные эмоции, это не счастье, то, что тогда счастье?

Видимо, что-то другое.

Я внимательно смотрю на пламя и хлопаю глазами. Щёлк. Я разглядываю плавящееся на моих глазах, словно свечка, здание. Я рассматриваю весёлых жильцов этого дома. Прохожих, для которых этот день, как и все остальные – лучший день в их жизни.

Все улыбаются, и я улыбаюсь вместе с ним. Щёлк, щёлк, щёлк.

Улыбочку, пожалуйста.

Щёлк.

Довольно удобно, когда фотоаппарат встроен прямо в глаза. Можно делать снимки и мгновенно их редактировать силой мысли.