Софья Толстая
Шрифт:
Однажды совершенно случайно она увидела фотографию, на которой Лёвочка был изображен со своими новыми и лучшими друзьями — Чертковым, Бирюковым, Горбуновым — Посадовым, и, конечно, пришла в ярость. Софья не смогла сдержать своих эмоций, свою ненависть к тем, кто теперь окружал ее мужа, который, как она полагала, законно принадлежал только ей одной и больше никому. Находясь в крайне истерическом, неуправляемом состоянии, она порвала эту фотографию, но на этом не остановилась. Она потребовала у мужа негатив, и, получив его, тотчас же уничтожила. Только после этого Софья смогла успокоиться. Но рецидивы истерии стали учащаться. В такие моменты она полностью теряла над собой контроль, заставляя страдать всех, и мужа, и детей. А вскоре дошло до апогея, разразилась страшная гроза, Софья метала молнии, ища виновников, и нашла их.
Она хорошо запомнила тот день, когда у них в Ясной Поляне появилась Любовь Гуревич. Двадцатишестилетняя редактор и издательница одного из самых дорогих
Как-то Софья, чувствовавшая себя нездоровой, измученной болезнями Ванечки и Лёвы — сына, принялась за переписывание корректуры этого рассказа. Мужу казалось, что рассказ очень слаб, и он стыдился печатать его в «Северном вестнике». Софья пришла в ярость, узнав, что «Хозяин и работник» все- таки будет опубликован у Гуревич, да еще даром, без гонорара. С ней случился безумный припадок ревности. Она стала требовать от Гуревич гонорара, чтобы потом отдать его в Литературный фонд, расспрашивала Н. Н. Страхова, сколько стоит печатный лист, и т. д. Софья была возмущена тем, что рассказ не войдет в затеянное ею издание сочинений мужа, а будет содействовать успеху какого-то чужого журнала, подписка на который обходилась читателю аж в 13 рублей. К тому же вся эта неприятная история совпала с ее «женскими делами».
Сначала Софья крайне осторожно, кротко просила мужа, чтобы он позволил ей напечатать свой рассказ, так полюбившийся ей «тонкостью оттенков и гибкостью оборотов», в ее издании. Он посчитал подобный шаг полным «безумием», таким образом, не позволив жене получать дополнительные деньги за публикацию «Хозяина и работника». Он также почему-то не разрешил и «Посреднику» опубликовать этот рассказ. Софья запуталась в скрытых смыслах мужа и как нарочно вспомнила слова профессора Стороженко о том, что издательница Гуревич ловко обворожила Льва Николаевича, поэтому тот столь охотно отдавал ей свои статьи, а за один год отдал сразу два своих сочинения. В Софье не утихала ревность к этой малопривлекательной девице, годившейся ей в дочери, которая теперь преспокойно отдыхала в Париже. Все-таки она продолжала настаивать на своем, решительно требуя от Лёвочки разрешения на публикацию его рассказа в своем издании. Снова и снова приставала к мужу, грозясь покончить жизнь самоубийством. На это он говорил ей, что сам уйдет из дома. Такого она никак не могла допустить. Поэтому, опередив мужа, Софья ушла раньше него. Точнее, убежала в чем была, в легком халате, туфлях на босу ногу, непричесанная, без головного убора. Не ощущая сильного мороза, задыхаясь, она неслась по Хамовническому переулку, рыдала и исступленно кричала: «Заберите меня в участок!» Муж бежал за ней по пятам, в одних панталонах и рубашке, вскоре догнал и привел домой. Кажется, ее побег не произвел на него должного впечатления, потому что он по- прежнему настаивал на своем решении издать «Хозяина и работника» в «Северном вестнике». Тогда она бросила корректуры и снова выскочила из дома, побежала к Новодевичьему монастырю, повторяя путь героя этого злосчастного рассказа. Софья непременно хотела замерзнуть. На этот раз ее догнала дочь Маша и уговорила вернуться домой. Однако Софья не успокоилась, так как еще не добилась своего. Через два дня, когда весь дом спал, она предприняла еще одну безумную попытку уйти. На этот раз она бежала к Курскому вокзалу, чтобы броситься под поезд, как Анна Каренина. Ее успел остановить Сережа, а милый Ванечка, увидев бедную мама, стал ее успокаивать, приговаривая, зачем папа мучает ее из-за какой-то противной Гуревич.
В результате всего этого безумия Софья все-таки заболела. Теперь около нее постоянно сидела золовка Маша, а муж рыдал, на коленях просил прощения и целовал. Вскоре был созван консилиум врачей, чтобы они обсудили состояние пациентки, уточнили диагноз и предложили курс лечения. Все три специалиста — невропатолог, гинеколог и терапевт — были убеждены, что нервные припадки жены были вызваны ее критическим возрастом. Софье было уже за пятьдесят. Смена настроений, постоянная истерия были спровоцированы климактерическим состоянием, вызывавшим приступы ревности, о которых муж не раз писал в своем дневнике.
Но Софья прекрасно знала, в чем
Их супружеские отношения по — прежнему были неровными: то бурно — страстными, то нежно — сентиментальными, но все так же необходимыми для обоих. А Софье так хотелось порой, чтобы они приучились жить иначе, больше по — дружески. Но пока у них ничего не получалось. Поэтому у нее руки не поднимались что-либо делать после неразумных поступков мужа, подобных истории с «интригой» Гуревич. Слава богу, что все обошлось в конечном счете любовно и этот «чудный» рассказ был опубликован не только в «Северном вестнике», но и в «Посреднике», а самое главное, в составленном ею собрании сочинений.
Наконец, Софья избавилась от этого груза. Теперь она чувствовала себя победительницей, но не могла забыть, какой дорогой ценой ей это досталось, с каким трудом она вырвала у мужа обещание, что он больше не будет печататься в «Северном вестнике». Теперь она вновь погрузилась в свои привычные домашние хлопоты, такие суетливые и шальные. День за днем проходил в утомительном ухаживании за детьми, за проверкой их уроков, сидением с прихворавшим ребенком, в ведении хозяйства, постоянном отслеживании доходов и расходов. У нее не было ни минуты покоя, чтобы выспаться, прогуляться, хоть как-то опомниться от «трудов праведных». А муж в это время вегетарианствовал, проповедовал добро и любовь, ездил на прогулки, верхом или на велосипеде. Иными словами, жил для себя, а не для семьи, при этом пользовался помощью Тани и Маши, наслаждался домашним комфортом и славой. Однако недоразумения, случавшиеся с ними довольно часто, конечно, не могли сравниться с той бедой, которая подстерегала впереди.
Вдруг всеми любимый Ванечка стал готовиться к уходу в мир иной. Он просил мама, чтобы та растолковала ему молитву «Отче наш», расспрашивал о том, во сколько лет нужно умереть, чтобы стать ангелом. Узнав, что нужно прожить только до семи лет, он стал спешить покончить с делами земными, раздаривая свои вещи братьям, сестрам, многочисленной прислуге, прикрепляя к ним трогательные записочки: «На память от Вани». Софья не могла без боли в сердце смотреть на эти предсмертные приготовления сына. Беда не заставила себя долго ждать: ребенок внезапно слег. Он заболел страшной скарлатиной, весь «горел», у него была очень высокая температура. Профессор Филатов, прибывший с большим запозданием, сказал как отрезал: «Состояние безнадежное». 23 февраля 1895 года в 23 часа Ванечки не стало.
Лёвочка сравнил ангельскую жизнь и раннюю смерть ребенка с ласточкой, слишком рано прилетающей для встречи с весной и потому неизбежно замерзающей. Ванечка, чуть — чуть не доживший до семи лет, был очень умненьким, хрупким и нежным мальчуганом, о котором все говорили как о чуде, ради которого следовало приезжать в Ясную Поляну. Он мог бы стать гением не меньше своего отца. Эти слова уже не волновали бедную мама. Сейчас ее мучило только одно: зачем она еще жива? Муж, как мог, успокаивал Софью, говорил, что Ванечка не умер, он жив, раз они его любят и помнят. А она, видя перед собой маленький гробик, утопающий в гиацинтах, не верила словам мужа и продолжала биться головой о стену, рвать волосы, стонать и молиться. Десятилетняя дочь Саша не на шутку испугалась, внезапно услышав среди мертвой тишины, воцарившейся в их доме, оглушительный собачий вой, который на самом деле оказался рыданием матери.
Из жуткого состояния Софью вывел отец Валентин, духовник золовки Маши, который попросил ее не удаляться от Бога, увеличивать свою любовь ко всему живому. Она старалась, как могла, исполнить эту просьбу, что было очень трудно: со смертью Ванечки в ней что-то надломилось и погасло. Она стала привыкать к иной жизни — без него. Теперь Софья помирилась и сблизилась с мужем, который постоянно восхищался ее душевной красотой. В это время он написал что-то вроде завещательной записки, в которой доверял ей и Черткову со Страховым распоряжаться своим рукописным наследием, даже не упомянув ни одного из сыновей и любимых дочерей. Поначалу он написал имена Тани и Маши, но после почему-то передумал и вычеркнул их. Сыновей же не включил из-за того, что они мало знали его мысли. Жене казалось, что Лёвочка как будто уже не жил в их доме, вместо него была лишь его тень. Он очень похудел, постарел, перестал бодриться. Страшное горе стало для обоих проверкой на прочность. Муж, стараясь утешить Софью, брал ее всюду с собой и даже придумал поездку в Баварию, чтобы отдохнуть у прекрасных озер близ Мюнхена. Когда-то давно он бывал в Германии, проехал эту страну вдоль и поперек и полюбил ее тишину и покой. Она же, ни разу не выезжавшая за границу, с большим удовольствием слушала мужа, думая о том, как хорошо было бы оказаться там с детьми. Но вскоре стало известно, что эта мечта вряд ли станет реальностью. Сведущие люди сообщили им, что если они поедут в Германию, то в Россию их обратно не пустят.