Софья Толстая

Никитина Нина Алексеевна

И снова в их доме воцарилась творческая художественная атмосфера, средоточием которой стал Иван Николаевич Крамской. У них в гостях не раз бывали знаменитые живописцы, первым из которых стал он, создавший гениальный портрет автора «Анны Карениной», а творец прославленного романа тоже писал в это время свой портрет художника — героя Михайлова в этом романе. Таким образом, получился двойной портрет двух мастеров. С легкой руки Крамского в их московском доме вскоре объявился Николай Николаевич Ге, в жилах которого текла французская кровь. Он обворожил все благородное семейство. Николай Николаевич увлекался женщинами, но с безукоризненным чувством меры, всегда помня, что хорошо, а что дурно. Он по — отечески патронировал дочь Таню, постоянно вдохновляя ее к творчеству, убеждаясь в том, что при ее завидных способностях она, к сожалению, не имеет страсти к живописи. Таланту же страсть необходима. Он много говорил с Таней о даре Божьем, уверяя ее, что только искра небесного огня способна превратить человека в великого художника. А Таня больше любила жизнь, чем искусство, и потому первое победило в ней второе. Николай Николаевич очень ценил Лёвочку, желал отплатить за его внимание добром. И поэтому предложил написать портрет Тани. Муж возразил и попросил

преподнести ему другой подарок — написать портрет жены. Софья вспомнила портрет мужа кисти Ге. От него просто глаз нельзя было оторвать. На холсте Лёвочка был словно живой, он сидел с опущенной головой и писал, устремив взор на листы бумаги. Этот его взгляд смущал ее. Ведь она хорошо знала, что вся сущность мужа — в его глазах. А теперь Ге с удовольствием принялся выполнять просьбу друга, взял кисть и сел за мольберт, чтобы писать портрет Софьи. Он любил разгадывать на полотне свои контраверзы, будь то в образах Иисуса и Пилата или в облике жены писателя. Лучшей модели, чем Софья, казалось, не существовало. Художник изобразил ее в бархатном платье, барыней, у которой в кармане 40 тысяч рублей. Но, посмотрев еще раз на портрет, решил переделать его. Ге забраковал портрет, увидев вытаращенные глаза модели и непропорционально вытянутую фигуру. Сходства с Софьей не было почти никакого. Все знакомые, глядя на этот портрет, спрашивали: «Кто эта женщина?» Свое фиаско художник объяснил тем, что в то время плохо знал свою натурщицу, а теперь, узнав, понял, что ее надо написать в образе матери. Поэтому он попросил ее позировать в халате с годовалой Сашей на руках. И снова провал. Образ Софьи явно не удавался Ге. В третий раз она стала позировать художнику сразу после смерти Алеши. Поэтому была вся в слезах и очень расстроенная. На сей раз портрет вышел очень картинным. На нем была изображена мать с годовалым ребенком. Получилось очень красиво. Дочка Саша была похожа на себя, но образ ее матери художнику вновь не удался. Все думали, что на портрете изображена какая-то родственница Софьи. Близко поставленные глаза, другое выражение лица, всё не ее и всё не то. Слава богу, что неудача не сказалась на добрых отношениях художника и модели. Софья по — прежнему с большим удовольствием угощала дорогого гостя чем-нибудь вкусненьким и сладеньким, а когда на стол подавался простой картофель, Ге обижался и говорил ей: «Что это, маменька, какую гадость мне подали, дайте что — нибудь вкусненькое». Софья с радостью исправляла оплошность и приносила гостю варенье, пастилу или смокву.

Смерть Алеши еще раз убедила Софью: человек не знает, сколько в нем заложено сил. После ухода сына она не только продолжала жить, но и упорно собирала деньги за подписку и продажу сочинений мужа, чтобы расплатиться со своим кредитором Стаховичем. Однажды она пришла в банк, чтобы взять там деньги. Каково же было ее удивление, когда она узнала, что на ее счете не доставало четырех тысяч рублей. Софья забеспокоилась и спросила Колечку Ге, сына художника, который заведовал ее печатными делами, куда подевались деньги. В этот миг она запомнила его «улыбочку» — ухмылку. Колечка признался ей, что машинально положил эти деньги в карман панталон и забыл о них. После странного и неожиданного обнаружения пропажи она наконец-то смогла расплатиться со своим благородным кредитором.

Между тем судьбе было угодно, чтобы Софья послужила привлекательной моделью и для других живописцев. Конечно, она хотела и сама рисовать, даже брала уроки у Ильи Прянишникова и Василия Сурикова на Мясницкой, но прежде все — таки являлась моделью для своего мужа. Сама Софья так и не стала творцом. А муж заказал ее портрет Валентину Серову. Конечно, ей было лестно позировать этому модному и талантливому художнику. Ее смущало только одно: трата времени на позирование. На этот каждодневный процесс уходило от трех до четырех часов. А подобных сеансов набралось девятнадцать. Софья же только и думала о том, сколько дел за день ей нужно успеть сделать. Например, съездить в банк, поправить корректуры, позаниматься с детьми и т. д. Однако сеансы продолжались, и она должна была постоянно находиться в заданной художником позе. Серов усадил свою модель в кресло, попросил ее облокотиться левой рукой на локотник, надеть черную накидку, отороченную мехом. Софья согласовала с ним возможность демонстрирования важного для нее аксессуара — черепахового лорнета на золотой цепочке, а также перстня, подаренного мужем за переписывание «Анны Карениной». Черные волосы она эффектно украсила красной розой. Портрет получился корректным, деловым, но не увлекающим, поскольку не увлекла художника сама модель. Софью тоже не всё устроило в этом портрете. Ей казалось, что она выглядит несколько старше своих 48 лет. Но Серов не реагировал даже на похвалы, что уж говорить о какой-либо критике. Он постоянно что-то переделывал, но при этом писал очень быстро. Дочь Таня была в полном восторге и бесконечно хвалила портрет. А живописец все продолжал править его. С этим портретом возникло небольшое недоразумение. Софья отослала гонорар Серову в размере 600 рублей, его вместе с распиской должен был передать художнику артельщик Матвей Румянцев. Но Серов неделикатно, как показалось Софье, попросил 800 рублей вместо оговоренных 600. Он также высказал свои критические замечания по поводу рамы, которая ему не понравилась, портрет был просто «убит» ею.

Между тем в жизни Софьи события сменяли одно другое. Среди них были как печальные, так и радостные. Пришли плохие новости из Ялты: умирала ее мать, Любовь Александровна. Сын Сергей заканчивал университет и готовился к чиновничьей службе. Илья собирался жениться на почти бесприданнице Софье Философовой, что поощрял его отец. Таня и Маша однажды залезли в мраморную ванну одной из московских бань, торжественно заявив при этом, что таким образом они совершили символическое крещение, чтобы начать новую жизнь в согласии с отцовскими заветами. А сама Софья тем временем принялась разбирать многочисленные Лёвочкины бумаги, которые были в ужасном беспорядке. Она твердо решила отдать их на хранение в Румянцевский музей. Эта мысль созрела у Софьи давно, но не хватало времени привести ее в исполнение. Теперь же она, наконец, написала письмо об этом библиотекарю Николаю Федорову. Потом подала прошение Дашкову, и рукописи были привезены и приняты в музей. Это было важное дело, как и страхование московского дома и всех книг, в нем хранящихся.

Тем временем приближалось значительное

событие. 23 сентября 1887 года была их серебряная свадьба, которую «молодожены» предпочли отпраздновать просто, без шика и без оркестра, как случалось в старые добрые времена. Они собрали всех детей, пригласили бывшего шафера, старшего брата Софьи Александра, который прибыл с подарком — серебряным кубком. Конечно же был лучший друг Лёвочки Дмитрий Дьяков, который поздравил их со «счастливым браком», но муж поправил его: «Могло бы быть лучше!» Софье было тяжело это слышать. Несмотря на свои вечные хлопоты и заботы, оказалось, что она так и не смогла удовлетворить требовательного мужа. И тут же у нее начались очень сильные желчные колики, она захворала, и наступила ее коварная невралгия, предвещавшая недоброе — новую беременность. Сестра Таня тоже забеременела, и они теперь смеялись друг над другом, что у них родятся две Соньки. А муж в это время попросил «пардона» и удалился в Ясную Поляну.

Глава XXIII. Спальня

Только что отгремел их супружеский серебряный юбилей, и теперь Софье было о чем поразмышлять, подвести некие итоги: что получалось хорошо, а что не очень в их совместной жизни. Безусловно, она понимала, что ей выпал особый жребий быть женой гения. И это ко многому ее обязывало, заставляя соответствовать этому высокому сану. Образно говоря, ей приходилось вставать на котурны, чтобы хоть как-то дотягиваться до масштабов своего мужа. Она знала, что отныне и навсегда ее имя будет связано с именем великого Льва и что ее путь будет очень тернист. Лёвочка был преисполнен противоречий, был человеком непостоянным, менявшимся. Даже в течение одного дня он был то «утренним», когда в нем был очень суров критик, то «вечерним», когда его критик отдыхал. Короче говоря, Софье было крайне трудно подладиться под мужа. Когда она приносила ему кефир, он говорил, что хочет херес. Его противоречивость сказывалась на всем, в том числе и на интимных отношениях. Он все больше и больше вступал в борьбу с анковским пирогом, означавшим для него сверхблагополучие. Ему же хотелось страдать.

Лёвочка давно убедил ее, что поведение жены в его понимании подобно некой узкой дороге, с которой нельзя сворачивать ни направо, ни налево, особенно это касается сексуальных отношений. Жена не может быть потехой для мужчин, она не Магдалина. Теперь он стал еще категоричнее, утверждая, что потеха жены даже с мужем дурна. Уже с пятнадцати лет он мечтал о семейном счастье, представляя его в романтическом ореоле. Однако с годами его тон становился все ригористичнее.

Софья запомнила Лёвочкину фразу, как-то случайно оброненную им: «Все вопросы решаются только ночью». Действительно, думала она, сила брака заключается не только в деторождении, но и обладает большим метафизическим смыслом. С годами Софья убедилась, что все великое лучше видится на расстоянии. Вблизи совсем иное восприятие, уже без иллюзий и таинственности. Обыденность срывает пелену необычности, указует на схожесть с обычным, привычным от вечности. Прожив четверть века бок о бок с мужем, она прекрасно разбиралась во всех переливах и вибрациях его чувств. Иногда получала нужные подсказки из его текстов, помогавшие легче пережить ссоры, размолвки, лопнувшие струны, как говорил в таких случаях муж. Физическая близость позволяла склеить то, что со временем разбивалось. Софья знала, что именно она была нужна ему, а не прежние претендентки, скучные, холодные, способные лишь на то, чтобы угостить мужчину морализаторскими конфетами. Только она, сильная, красивая, эротичная, молодая, была достойна того, чтобы находиться с ним рядом и оставаться притягательной для него. Именно она стала земным воплощением идеала женской красоты, верной копией Сикстинской Мадонны Рафаэля, реализованной грезой его представлений о семейном счастье. Их любовь творила чудеса, превращая «фарфоровую куклу» в плодовитую самку, способную удовлетворить «троглодитский» аппетит мужа. В общем, здесь «бездна бездну призывала». Они творили свою любовь, в которой романтичное переплеталось с эротичным.

С тех пор как их жизнь покатилась под гору, Софья все чаще и чаще замечала в поведении мужа фиглярство, выражавшееся в претензии на святость, потому что в реальной жизни, а не в проповедях его слово расходилось с делом. Проповедуя целомудрие в брачной жизни, он по — прежнему оставался гиперсексуальным самцом, не поддававшимся пуританским умонастроениям. Он по — прежнему был докой в «науке страсти нежной, которую воспел Назон». В их супружеской жизни бывало всякое, потому что подлинные страсти здесь просто бушевали, вызывая мысли о разводе, яростные крики и упреки, срамные и грубые слова.

Порой Софье не хотелось отвечать ударом на удар, и тогда словесные баталии заканчивались перемирием. Со временем она поняла простую истину, что сам процесс жизни интригует не меньше, чем итог, и потому она вновь и вновь удивленно и восторженно смотрела на мужа, который бывал разным: то смиренным, то гневливым, то радушным, то неприветливо хмурым, то барином до кончиков ногтей, то простым работником. Но, самое главное, он по — прежнему оставался в преизбытке своих сил, когда, например, отстаивал свои мысли или шутил над ней и детьми. Иными словами, «хвост был крючком», как сам он любил говорить о подобном своем состоянии. Он гулял, ездил верхом, писал, жил, как хотел, пользовался услугами дочерей Тани и Маши, семейным комфортом, покорностью жены. Аеще, как казалось Софье, илестью людей, особенно Черткова.

Однажды муж попросил ее найти одно из писем Репина на большом листе. В огромной кипе разнообразной корреспонденции она увидела письмо Черткова, в котором он высказывал свои соболезнования по поводу нее, якобы ничего не понимавшей в умонастроениях своего мужа. В этой связи он хвалил свою жену Анну, которая сочувствовала ему во всем и была идеальной единомышленницей. Что и говорить, Софью просто взорвало пакостное письмо новоиспеченного друга ее мужа. С этого дня она возненавидела Черткова, который никогда не поражал ее своей якобы несравненной красотой и аристократизмом. Она видела этого человека насквозь, наблюдала за тем, как бесстыдно он жил мыслями ее мужа. Он был как черная кошка, постоянно пробегавшая между ней и Лёвочкой. Она и Чертков стали соперниками. Софья была в ужасе оттого, как он обращался, например, с сочинениями мужа, словно они были его собственными. Она не желала быть благодетельницей ни для Черткова, ни для различных журналов, в которых он размещал произведения Лёвочки, но и не хотела при этом окончательно разругаться с Чертковым. Ведь оба они были привязаны к одному и тому же человеку, и он отвечал им взаимностью.