Содержанки

Веденская Татьяна

Я прижалась к нему всем телом и прошептала, что хочу только одного – чтобы он был рядом.

– Всегда-всегда!

– Это не я, а ты куда-то постоянно пропадаешь! – пробормотал он.

– Я больше не буду. Я постараюсь, – шептала я, думая про себя, что еще неизвестно, когда я смогу исполнить это обещание и смогу ли вообще.

Никто не даст и цента за мое будущее, если Свинтус не решит вдруг все-таки бросить меня, заменив на кого-то другого. Что бы там ни придумала Марина, все это были шаткие схемки слабых женщин, каждая из которых надежно зафиксирована в своем капкане. Но сейчас, сегодня все это было совершенно не важно. Главное – мы были вместе, мы держались за руки и стояли друг

перед другом. Сегодня ночью я буду спать, находясь в его объятиях. Сейчас я могу целовать его, могу чувствовать его объятия, ощущать на себе его сильное тело, отдаваться его жадным, беспокойным рукам, прикасаться к нему губами. Чего еще можно желать! Я отключила все – и мозг, и мысли, и телефон. Мы были вместе, что может быть еще нужно для счастья?

– Ты завтра не уезжаешь? – спросил он, лежа на боку и не сводя с меня горящих страстью глаз. – У меня выходной, мы можем быть вместе хоть целый день.

Я задумалась. Сейчас суббота, день рождения Свинтуса. Хотя уже наступило воскресенье, стрелки часов подползали к двум часам ночи. Мы были усталые, измотанные, обожженные открытым пламенем нашей запоздалой, взрослой любви. Завтрашний день был весь наш. Дашка возвращалась только вечером, и это не было проблемой даже на секунду. Свинтус вернется в понедельник.

– Никуда не уезжаю. Будем валяться и заниматься любовью, пока ты не устанешь от меня и не запросишь пощады.

– О нет, такого не произойдет, – рассмеялся Архипов. – Я доктор, и я в отличной форме. Это скорее ты запросишь пощады. Ну-ка, дай-ка я измерю твое давление. Вам, дорогуша, прописаны физические упражнения. Вам нужно больше заниматься любовью, да!!

– Что ж, подчиняюсь науке! – Я приподнялась на локте и поцеловала его в плечо. – А что, сон мне не показан?

– Думаю, тоже не помешает, – усмехнулся Архипов. – Все-таки час поздний. Иди-ка ко мне.

Я прижалась к нему и закрыла глаза. В тот момент, когда я практически уже уснула, когда я была на мосту между сном и реальностью, на узком лезвии сознания я отметила, что вот наконец, впервые в жизни я, кажется, чувствую, что это такое – счастье. Именно этот короткий миг. Не такая уж и плохая штука судьба, если она создала такого человека, как Архипов, и привела меня прямо к нему в руки. Судьба…

– Что это за звук? – спросил Архипов, и я открыла сонные глаза. Звук шел откуда-то из прихожей, и я понятия не имела, что это такое. Какое-то треньканье.

– Чей-то телефон? – пробормотала я, зевая.

– О, это, наверное, мой. Недавно купил новый аппарат, никак не привыкну к его звуку. – Архипов сел и спустил ноги на пол.

– И кто тебе может звонить в такое время? – удивилась я. Была половина третьего, мы только-только уснули.

– Наверное, ошиблись.

– Не бери, а?

– Не буду, – кивнул он.

Но телефон продолжал и продолжал звонить. Я окончательно проснулась и разозлилась. А потом мне вдруг стало страшно, настолько страшно, как может быть страшно животным, инстинктивно чувствующим беду. Какое-то чувство катастрофы, чего-то неизбежного и большого, как наводнение или извержение вулкана. Архипов встал и достал телефон из кармана своей куртки. После короткой паузы он ответил.

– Алло. Марина? – удивленно пробормотал он, и в этот момент мое сердце упало вниз и разбилось об пол.

Судьба.

Глава 17, в которой чета Москвитиных решает подать на развод

Марина не была хорошим человеком и уже давно перестала убиваться по этому поводу. «Не я такая плохая – жизнь такая!» Эта мысль стала чем-то вроде девиза для нее и для множества людей вокруг, всех, кто ее окружал. Все было просто до смешного. Люди

жили либо для радости, либо для совести. Люди, которые жили правильно, жили плохо. С теми, кто жил плохо, у Марины не было ничего общего, за исключением коллег из больницы, с которыми Марину связывало нечто большее, чем просто понятия выгоды и престижа. С бывшими коллегами ей было просто хорошо. Она любила посидеть с Агатой за чашечкой простого, растворимого кофе, послушать байки про рожениц, рассказать про свое житье-бытье генеральской жены. До генерала Вася не дослужился, но образ жизни Марина вела на зависть всем, и ей нравилось замечать в глазах бывших коллег легкие отблески зависти и восхищения. Даже Mini Cooper у них считался крутой машиной. И потом, Марине нравился Архипов.

Это странное, еле заметное и почти ничем не выраженное чувство поселилось у нее в душе и согревало холодными ночами, когда Вася опять и опять не приходил ночевать. Тут не было ничего серьезного. Ничего больше, чем спутанные, одетые в туман мечты, мысли, проносящиеся в усталой голове перед тем, как провалиться в сон. Все остальное кругом было таким сложным и острым, все ранило и задевало чувства, слишком много требовалось компромиссов каждый день. Архипов был простым и понятным, в своих голубых джинсах, в бежевом вельветовом пиджаке, с вежливой улыбкой и рассеянным взглядом красивых темных глаз.

Конечно, это все было – чушь и морок. Мечты уставшей от бессмысленного одиночества домохозяйки, чувство сродни тому, которое возникает, когда читаешь слезливые неправдоподобные романы о вечной любви. Сексуальные сцены, которые вызывают отклик, которого давно уже не вызывал муж. Конечно, сам Архипов ничего об этом не знал. Он спокойно здоровался с Агатой, иногда оставался и пил с ними чай, расспрашивал о Дашке и ее самочувствии. О том, какого рода отношения связывают Марину, Дашу и Юлю, он тоже ни сном ни духом не знал. Да и не показывал он никаких чувств к Юле. Ни разу. Никогда.

Когда Дашка выдала на-гора это откровение, Марина почувствовала (не в первый раз в жизни, это уж точно), как кровь приливает к щекам и странная неприятная пустота образуется в области солнечного сплетения. Снова по каким-то причинам Юля перешла ей дорогу, пусть даже и ненароком, пусть случайно. Пусть! Никакие доводы разума, никакие аргументы не могли помочь Марине перестать испытывать боль от этого невольного предательства.

В ее мечтах, которые заставляли ее улыбаться и ждать темноты, вместо того чтобы ее бояться, – в этих мечтах Архипов помнил Марину молодой и никогда не забывал ни на секунду. В ее мечтах они уезжали вместе в Крым или на Алтай, покупали там дом, жили долго и счастливо, разводили кур. Архипов косил траву, Марина приносила ему молоко и собственноручно испеченный хлеб. Разве многого она хотела? Разве кого-то в реальности задевали ее мысли? Не настолько уж они материальны. Неужели не могла Юля, любовница ее мужа, женщина, из-за которой Маринино сердце и так немало страдало, полюбить кого-то другого? Почему именно Архипов? Зачем он ей, зубастой акуле с длинными стройными ногами, тонкой талией, плохим аппетитом и чистой, бархатной кожей? Ей что, олигархов мало?

Марина была возмущена. Чувство это носило совершенно иррациональный характер, и всю дорогу в Завидово она сидела в машине мужа тихая и молчаливая и думала о своем, удивляя его этим немало.

– Ты как, в порядке? – даже спросил он, когда они остановились на заправке в Клину.

Марина рассеянно кивнула и отошла, стараясь скрыть свои чувства от человека, ставшего ей теперь во многом чужим и к которому она, что удивительно, ощущала безразличие.

– Ты позвонила насчет мяса? – спросил он, решив, что ее молчание и апатия какие-то подозрительные.