Соблазны

Штрерувиц Марлена

Они пошли пешком. Через Карлсплац. Остановились посмотреть на строящуюся станцию метро. Гудели строительные агрегаты. Копошились глубоко внизу, в свете прожекторов. Они пошли по Брукнерштрассе. Мимо французского посольства. На Шварценбергплац. Фонтан пока еще забит досками. Памятник русским солдатам ярко освещен. У третьей слева колонны нашли тело Илоны Фабер. Бабушка Хелены использовала судьбу Илоны Фабер в качестве иллюстрации для всяческих предостережений и острастки. Нельзя делать все, что заблагорассудится. Не то будет то же, что с ней. Никто точно не сообщил, что тогда стряслось. Хелена же с тех пор стала бояться каждого темного куста, сама не зная почему. Кусты вокруг памятника русским — без подсветки. Всякий раз, переходя или проезжая Шварценбергплац, Хелена представляла себе растерзанное тело. И сейчас, проходя мимо этого места, она выпрямилась. В свое время она пыталась разузнать подробности. Был слух, что Илона Фабер погибла во время оргии во французском посольстве. Плечи Хелены опять поникли. Хенрик взял ее под локоть. Глаза у Хелены были на мокром месте. Наверное, это из-за вина. А признаваться, что выпила чересчур много, Хелене не хотелось. И слишком быстро. В кино они выпили еще кофе с молоком. Прислонившись к одному из высоких столиков в фойе кинотеатра, Хелена рассказала Хенрику историю Илоны Фабер. Рассказывала в промежутках между глотками. Как ее нашли. Голую. Задушенную. И как толки не затихали. Об оргии. И как никто никогда ничего не узнал. Потому что дело было во время оккупации. Какая уж после войны законность. Илона Фабер была из побежденных. Ведь тогда, после войны, это стало участью многих девушек. На сеанс Хелена купила кокосовых конфет с ромом. Они сидели в предпоследнем ряду. Зрителей было совсем мало. Хенрик вытащил из кармана своего рюкзака очки. В очках он выглядел серьезным. Сосредоточенным. Хелене хотелось

спать. Она поудобнее устроилась в своем кресле. Тепло. Начало фильма они пропустили. Всевозможные промышленные пейзажи, снятые сквозь красный фильтр, расплывались у нее в глазах. Она проснулась, когда женщина на экране ехала на маленьком автомобиле в море по узкой дамбе. Где ей было не развернуться. Только затормозить. Прямо у воды. Вероятно, там был бон, на котором она и стояла. Прямо в море. Мужчина пришел ей на помощь. С этого момента Хелена возненавидела фильм. В том месте, где женщина явилась к компаньону мужа и без околичностей забралась к нему в постель, Хелене захотелось уйти. Ей стало жарко. В кино было душновато. Заболел желудок. Затылок. Боль переливалась от затылка ко лбу. Остановилась у темени. Потом просочилась к глазам. Хелена взглянула на шведа. Он внимательно глядел на экран. Сбоку Хелене было видно, как следят за экраном его глаза. Хелена взяла себя в руки. Села прямо. Глубоко и равномерно дышала. Решила, что дыхательные упражнения помогут. Сидела. До конца. Когда фильм кончился и они, щурясь, вышли, швед сказал: "Что, здорово? Блестяще!" Ложь, ложь, ложь, думала Хелена. Она не сказала ничего. Как ей было объяснить, что все — неправда? И — правда. Именно поэтому. Такого ей было не выразить. Она просто чувствовала. Бессилие. Ощущала себя обессилевшей. Хенрик вознамерился пойти еще куда-нибудь выпить. Хелена стала прощаться. Они стояли перед входом в кинотеатр. Свет падал на них сзади. Она не могла разглядеть его как следует. С Реннвега на Шварценбергплац поворачивали машины. Грохотали по булыжнику. Швед держал Хелену за локоть. Смотрел на нее сверху вниз. "Я думал. Мы. Я имею в виду…" Хелене стало совсем дурно. Она совсем забыла. Этот вопрос обязательно всплывет. В один прекрасный момент. Обязательно. "Да", — молвила она. Попыталась пошутить. Но голос не слушался. "Полагаю…" Он держал ее за плечи. В каком-нибудь фильме они теперь поцеловались бы, промелькнуло в Хелениной голове. Она подняла на мужчину глаза. Он вопросительно глядел на нее. Чуть раздраженно. Чуть смущенно. Не стоит ли подождать с этим? — удалось Хелене наконец сказать. И ей нехорошо. Хлеб со смальцем. Наверно. Она отвыкла от такого. Хенрик отступил на шаг. Убрал руки за спину. Так! Он позвонит. К машине Хелена пошла одна. Шла через площадь. Мимо памятника русским. С вызовом вглядываясь в темные кусты вдоль дороги. Ей — все нипочем. Она не даст спуску нападающему. Она станет отбиваться. Кусаться. Царапаться. Драться. Лягаться. Она больше не боится. Она будет бороться. В машине ее вновь охватила усталость. С трудом доехала до дому. Потом, в постели, плакала. Ее муж не пришел ей на помощь. Не пришел бы. Потому что она не такая красивая, как Моника Витти? Ее муж отвернулся. Сел в свой автомобиль. И уехал.

На следующее утро Хелена в халате сидела в постели и пила кофе. Потянулась за книгой. Когда она проснулась, лежал снег. Тяжелый мокрый мартовский снег, который тут же таял. Хелена откинулась на подушки. Смотрела прямо перед собой. Книга — на коленях. В сущности, думала она, фильм правильный. Все так, как того хотят мужчины. Пока им хочется. Моника Витти — другое дело. Женщина, которую она играла, этой женщиной хотел обладать каждый. По сценарию. Во всяком случае. И она ведь красивая. Хелена представила себе, как это — обнимать Монику Витти. Прижимать к себе мягкие выпуклости. Чувствовать своей кожей ее гладкую кожу. Грудь к груди. Смотреть в раскосые глаза. Опомнилась. Стиснула от стыда ноги. Прижала колени к груди. Раньше она ждала Грегора. Он тогда уже возвращался домой в час или два ночи. Каждую ночь — так поздно. И пахло от него по-другому. И вот однажды Хелена сделала вид, что уснула после ванны в кресле. Села в одно из кресел в гостиной. Завернувшись в халат. А он как будто бы сполз. Могла бы сесть и голой. Но это трудно было бы объяснить. Ждала несколько часов. Не шевелясь. Прикидывалась сама перед собой. Что спит. Потом пришел Грегор. Был уже третий час. Вошел в комнату. Включил свет и спросил. Что она тут делает. Она простудится. Если будет так сидеть. Хелена сделала вид, что только проснулась. Она в этом тренировалась. До того. Попыталась, словно бы спросонок, обнять Грегора с любовью. Как будто, внезапно разбуженная, не помнила сцен, что они закатывали друг другу. Грегор толкнул ее обратно в кресло и запахнул халат. Что случилось, хотелось бы ему знать. А Хелена-то представляла себе, он будет долго стоять и смотреть на нее, а потом склонится и заключит в объятия. А потом. Потом вскоре он вообще не вернулся домой. И было не дозвониться. В институте трубку снимал Айхенхайм и говорил, что Грегора сейчас нет. Что он занят. Что перезвонит. И как она поживает. Почему больше не приходит к ним в гости. Зузи была бы очень рада ее видеть. Вот задница! — подумала Хелена. Пила кофе. В комнату вбежали девочки. Бросились к ней на кровать. Хелена чуть не пролила свой кофе. Теплые тельца прижались к ней под одеялом. Хелена раздумывала, не спросить ли сейчас Катарину насчет колец. Но было слишком уютно. О том, как было у Айхенхаймов, она тоже не спросила. Кто там был. Они провалялись целый час. Хихикали. Дремали. Потом решили одеваться. И идти в парк Тюркеншанц. Побегать по снегу, пока все не растаяло.

На службе все опять было как всегда. Хелена написала о защите от ультрафиолета в солярии. Все время цитируя профессора Зельдерса. Надольный был доволен. Хелена сидела в своей комнате. Снова чувствовала себя лишней. В обед она решила серьезно поговорить с Грегором. Позвонила и сказала ему об этом. Грегор передал привет от Зузи и Йоханнеса. И хорошо, что она позвонила. Он как раз тоже собирался ей звонить. Его не будет на Пасху. Да. Так сложилось. И ему надо отдохнуть. Она должна понять. И… Хелена повесила трубку. Хотелось перевернуть стол. Вышвырнуть книги в окно. И заорать. И выцарапать ему глаза. Бежать по улице и кричать. Пусть все знают. Она продолжала сидеть. Спокойно. Положила руки перед собой на стол. Смотрела на них, пока дрожь не унялась. В комнату вошла фрау Шпрехер. Заговорила. Хелена испугалась. Вернулась дрожь. Хелена пошла за кофе. Кот фрау Шпрехер чувствовал себя лучше. Анализ крови уже не такой плохой. Ветеринар больше не настаивает на усыплении. Фрау Шпрехер счастлива. У кота — рак печени.

У девочек начались пасхальные каникулы. Хелене не удалось освободиться. Ее сестра хотела взять Барбару с собой за город, в Вальдфиртель. К знакомым. На хутор. У них тоже дети. А Катарину к себе хотели забрать хитцингские бабушка и дедушка. Сестра Хелены заехала за Барбарой. Девочка сложила свой рюкзачок. Хелена собрала ей сумку. Брать завтрак Барбара отказалась. Все утро расхаживала с рюкзаком за спиной. В обнимку со своим мишкой. Скакала по квартире и рассказывала Катарине, чего только она не будет делать. За городом. С другими ребятами. И с животными. А Катарина-то поедет всего только к бабушке и дедушке. Вот скукота. Катарина сидела. Сосала палец. Молча. Хелена ничего не сказала. Отправила Барбару прибрать в комнате и взяла Катарину на руки. Обняла. Катарина сидела тихонько. Хелена отчаянно злилась на себя. Она должна создать для этих девочек счастливый мир. Вот ее задача. Она спросила Катарину, не остаться ли ей лучше дома. Они бы и на работу вместе ходили. Катарина сосала палец. Долго сидела, прижавшись к Хелене. Молча. Снизу позвонила сестра Хелены. Барбара кинулась вниз по лестнице. "Тетя Мими. Тетя Мими", — кричала она на весь подъезд. Выскочила на улицу. Встала у дверцы машины. Хелена поцеловала ее. Велела быть осторожной. Счастливо вернуться. Барбара тут же забралась в машину. Тетя пристегнула ее. И она сидела. Вся — ожидание. Прижимала к себе мишку. Хелена спросила сестру, не дать ли Барбаре с собой денег. Мими пожала плечами. Хелена дала ей тысячу шиллингов. Если они пойдут куда-нибудь. И пусть пригласят тех знакомых. Садясь в машину, Мими крикнула Хелене, что бабушка с дедушкой телефон знают. Куда им можно позвонить. Барбара в машине вопила, почему они наконец не едут. Хелена смотрела вслед автомобилю. Барбара — слишком маленькая. Хелене видна лишь голова сестры.

После работы Хелена отвезла Катарину в Хитцинг. К своим родителям. Катарина сообщила шепотом, что хочет к бабушке с дедушкой. Когда Хелена пришла с работы, она уже собрала свой рюкзачок. Зашла мать Грегора. Причитала. Как одиноко ей будет. Без детей. Хелена ответила, ей полезно побыть без детей. И ведь в воскресенье они вернутся. Хелена добавила, что пожилая женщина сама частенько жаловалась в последнее время. На хлопоты с детьми. Катарина смирно сидела в машине. Хелена поехала по Ионштрассе. Попыталась заговорить с Катариной. Девочка неохотно отвечала. Или молчала. В зеркало заднего вида Хелена смотрела, как Катарина глядит в окно. Вот показался замок Шенбрунн. Хелена ехала вниз по Хюттельдорфер-штрассе. "А папочка не приедет?" — "Нет, — пришлось ответить Хелене. — Нет. Он не приедет. Он не может. Он не может вовремя вернуться. Он уехал. Ты же знаешь. Ему нужен покой. Он так сказал. Но.

Ты ведь будешь у бабушки с дедушкой. Туда придет пасхальный заяц. В субботу приедут Барбара и тетя Мими. И я приеду искать с тобой пасхальные яйца. А потом мы опять поедем домой. Скажи-ка, что ты хочешь, чтобы тебе принес пасхальный заяц? Ты же мне не сказала, что ты хочешь. А ты знаешь, он меня спросит. Новые краски хочешь? Большой-большой набор красок? Ты обрадуешься?" Хелена говорила и все время поглядывала в зеркало заднего вида. Катарина, не отрываясь, смотрела в окно. "Можно смотреть телевизор? У дедушки?" — "Да, конечно. Конечно, можно. Но. Может, ты больше хочешь остаться со мной? Скажи. Нам не обязательно туда ехать". Катарина не сказала больше ничего. У бабушки с дедушкой села перед телевизором. Хелена осталась ужинать. Хотела помочь матери накрыть на стол. Ничего не могла найти. Родители сменили обстановку на кухне и в столовой. Все по-новому. "Теперь. Когда мы одни", — говорили они. Хотя Мими жила с родителями. По-прежнему. Хелена искала приборы. Не хотелось ни о чем спрашивать мать. Не хотелось оставаться с матерью на кухне с глазу на глаз. Мать может спросить. И что отвечать? Она знала, присмотр за девочками задумывался для спасения семьи. Несколько дней без детей. И молодые супруги снова обретут друг друга. Немножко покоя. И все снова хорошо. И дети не мешают. Родители Хелены ничего не знали о том, что Грегор съехал. Они знали лишь о размолвках. Снова Хелене придется врать, что как раз на Пасху Грегор приболел. Или вообще ничего не говорить. Может, никто и не спросит. Что может помешать доценту-математику провести с семьей Пасхальное воскресенье? Правильным ответом было бы: "Его секретарша".

После ужина Хелена уехала обратно на Ланнерштрассе. Перед отъездом обняла Катарину. Хотела забрать ее с собой. Хотела обнимать. Девочка повисла у нее на шее. Ногами обхватила за талию. "Маленькая моя обезьянка, — прошептала она малышке на ухо. — Позвони. Если что-нибудь. Я тебя сразу заберу". В полдевятого Хелена была дома. Заперла входную дверь и оставила ключ в замке. Чтобы никто не вошел. Надо бы зайти к матери Грегора. Но видеть пожилую даму не хотелось. Хелена присела в гостиной. Встала. Нужно пользоваться свободой. Пойти куда-нибудь. Повеселиться. Она позвонила Пупсику. Никто не ответил. Хелена рано легла. Не могла уснуть. Швед не звонил. Наверное, он представлял себе все быстрее, размышляла Хелена. И проще. Она стянула рубашку и села нагишом смотреть телевизор. Принесла себе рюмку куантро. Подошла к книжному шкафу и рассматривала свое отражение в стеклах. Она похудела. Линия от бедер к груди — резче. Грудь опять маленькая. Как до детей. Только соски стали менее острыми. Мягче. Темнее. Она повернулась боком. Живота нет. Сверху было видно, что вокруг пупка появились растяжки. Но не складки. Какие Хелена видела у пожилых женщин в сауне. Пока было лишь видно, где эти складки потом пролягут. Хелена села на диван. Обивка холодила. По телевизору шел вестерн. Вестерны Хелена ненавидела. Бесконечные скачки на лошадях. Пальба. Драки. Хелена попыталась представить себе одного из героев голым. Сунула руку между ног. Накрутила волосы лобка на указательный палец. Скользнула дальше. Тепло. Почти сухо. Твердо. Прощупываются кости лобка. Попробовала погладить соски. По крайней мере ощутить щекотку в горле и внизу живота. Соски напряглись, только когда Хелена крепко их прижала. От поглаживаний — никакого толку. Во рту Хелена ощущала привкус дерева. Щипала соски. Пока они не заболели. Потом бросила. Хорошо уж, что хоть месячные установились. Снова. Полгода были нерегулярными. Хелена снова легла. Не могла ни о чем думать. Не могла ни о чем вспомнить. Даже как было с Грегором. Мужчин, которые были до него, она забыла уже давно. Алекс. Если бы он позвонил.

В Страстную пятницу Хелена устроила большую весеннюю уборку. Мытье окон. Натирка полов. Протирание шкафов. Мытье детских кроватей. Генеральная уборка детской. Разложить все по местам. Поменять постельное белье. Хелена нехотя переходила от одного к другому. Работала до ночи. Слушала "Лос-Парагвайос". Включила проигрыватель на полную громкость. Экзотические ритмы вызывали желание уехать далеко-далеко. Около полуночи она рухнула в постель. Лежа, с удовольствием оглядывала гостиную, дальше — кухню. Без детей она оставила открытыми все двери. Квартира сверкала. Часть одежды и книг Грегора она сложила в коробки и убрала в шкаф. Пасхальная уборка — дело святое.

В Страстную субботу Хелене нужно было сделать покупки и испечь пасхальный торт. В обед она перекусила бутербродами с колбасой. Когда откусила особенно большой кусок, зазвонил телефон. Хенрик. Хелена подавилась бутербродом. Не больна ли она? Очень голос странный. Хенрик хотел видеть ее вечером. Пойти поужинать. Никакого молодого вина. Настоящее вино. Хорошее вино. Пожалуйста. Хелена согласилась. Но ей придется рано вернуться. Покрыть глазурью торт. Это можно сделать лишь вечером. Когда торт остынет. Встретиться решили в кафе "Захер". В этот раз он уж точно придет. Он очень рад.

Хелена почувствовала себя молодой. Позвонила и спросила, как дела у девочек. Поговорила с Катариной. Ребенку там весело. Пустая квартира радовала. Никаких разбросанных игрушек. Хелена могла вымыть голову, не миря одновременно ссорящихся дочерей. Она снова надела платье от Бальмена. К Пасхе все было готово. Кроме торта. Подарки для девочек она отдала родителям еще в среду. Чтобы спрятать их в саду. Хелена вышла из квартиры. Аккуратно заперла дверь. Она чувствовала себя совершенно иначе, чем обычно. Никто не спрашивал, когда она придет домой. И что принесет. Швед сидел в "Захере" и ждал. Оттуда они пошли в греческий ресторан в Майльбергер Хоф. Сидели в кабинке близ входа. Хелена боялась, что проходящие мимо будут мешать им. Но скоро они перестали замечать что-либо вокруг. Немного мешал только официант, подходивший налить вина. Или спросить, не нужно ли чего еще. Они видели только друг друга. Хелена потеряла голову. Они оба потеряли голову. Хелена опомнилась лишь оказавшись в его спальне в квартире каких-то друзей. На Хофмюльгассе. Квартира — на третьем этаже. Поднимаясь по лестнице, они продолжали разговаривать. Они говорили друг с другом весь вечер без перерыва. И все время о чем-то умном. Обнаружили полное единодушие. Не было ничего, в чем они не были бы едины. В квартире Хенрик направился прямиком в свою комнату. Вокруг все было заставлено громоздкой темной мебелью. От нее все время приходилось уворачиваться. Хелена ушибла ногу о резные украшения какого-то буфета. В комнату Хенрика вела потайная дверь из салона. Кровать. Шкаф. Столик. Кресло. Комната оказалась большим эркером. Сквозь три окна можно смотреть на три стороны. Снизу доносился приглушенный уличный шум. Уличные фонари бросали в комнату серебристо-серый свет. Занавесок не было. Света Хенрик не включил. Он сел на кровать. Снял ботинки. И откинулся назад. Скрестив руки под головой, он спросил Хелену, не могла ли бы она по крайней мере присесть рядом. Хелена подошла к окнам. Посмотрела на поднимающуюся вверх улицу. Отступила к левому окну. Посмотрела на спускающуюся вниз улицу. На дома напротив. Шли люди. Светофор менял цвета. Машины тормозили. Ехали дальше. Было не поздно. Наверно. Пол-одиннадцатого. Хелена не могла произнести ни слова. Горло перехватило. Казалось, голова удалилась от тела на огромное расстояние. Тело же — тяжелый бесформенный предмет. Она стояла в эркере и не понимала, как пошевелиться. Как заговорить. Хотелось закрыть лицо руками. И запричитать. Она уже видела, как причитает. Раскачиваясь из стороны в сторону. Потом ничего уже больше не представляла. Руки висели. Пальцев она не чувствовала. В голове — пусто и холодно, как от сквозняка. Полуобморок. Не двинуться. Ноги не шевелятся. Уйти. Убежать. Быстро. Слететь по лестнице. И уже у двери подъезда — рассмеяться. Смеяться избавлению. Потом оглянуться и увидеть, что враг не может тебя преследовать. "Мне нужно домой", — сказала Хелена. "Зачем?" — спросил он. "Мне нужно доделать пасхальный торт. Глазурь". Она направилась к двери. Швед тихонько рассмеялся. "Это все отговорки!" Потом она оказалась вдруг на краю кровати и упала в объятия шведа. Видела словно со стороны, как наклоняется к нему. Он тянет ее. Ее губы на его губах. Ноги поднимаются и ложатся на кровать рядом с ним. Медленно. Замедленно. Проваливаясь, она подумала, что так ничего ему и не объяснила. Попыталась заговорить. Подняла голову. Набрала воздуха. Хенрик снова притянул ее голову к себе и целовал.

Поливать пасхальный торт глазурью Хелена начала примерно в полвторого ночи. Заплаканная. Она расплакалась после. Чувствовала, как ее тело прижимается к его. Горячее. Нетерпеливое. Она ревела. Сокращающаяся при всхлипах диафрагма толкала его в живот. Он попытался ее успокоить. От непривычных движений бедра Хелены еще болели. Их внутренние поверхности натерли его бедра. Она ничего не помнила. Не могла припомнить, как это было. Хаос рук и ног. Тела. Кожа, трущаяся о кожу. Проникновение. Пустота и обессиленность. Она распустила шоколад с маслом. О настоящей глазури теперь и речи быть не могло. Вылила размягчившуюся черно-коричневую массу на торт. Так, что со всех краев она стекла вниз. Посадила по краю марципановых пасхальных зайчиков. И марципановых курочек. Разноцветные сахарные пасхальные яйца. Поставила торт застывать на кухонное окно. Пошла спать. В постели подумала, не попытаться ли теперь. Может быть, теперь получится. Вложила безымянный палец между все еще набухших губ. Начала потихоньку двигать им во влажной щели. И тут сообразила. Она и не подумала о последствиях. Словно этот вопрос стерли из ее памяти. Месячные были почти две недели назад. А вдруг у него СПИД. Что она, собственно, о нем знает? Хелена повернулась на бок. Обняла вторую подушку и уснула. Он тоже ничего не сказал обо всем этом.