Соблазнительница

Лоуренс Стефани

Голос Амелии затихал по мере того, как они удалялись по аллее. Люк, стоявший у парадной двери, рискнул выглянуть наружу. Все три женщины шли медленно, сдвинув склоненные головы — белокурую, каштановую и черную, — а Амелия читала им наставления, и его сестры слушали — быть может, неохотно, но слушали.

Он поджидал их, чтобы сделать им точно такие же замечания, но опоздал.

Не говоря уже о прочем, он никогда не согласился бы с тем, чтобы ему отвели вторую роль в сфере отношений между мужчиной и женщиной.

Даже если это и правда.

Он стоял в холле.

Напряжение, охватившее его в ожидании словесной перепалки с Порцией и Пенелопой по поводу их неприличного поведения, понемногу отпускало. И его мысли тут же вернулись к тому, что стало его манией, — к той женщине, с которой ему придется иметь дело.

Вся следующая неделя с ее долгими солнечными днями была отмечена визитами — семьи, живущие по соседству, приезжали, чтобы поздравить новобрачных и познакомиться с Амелией. Поскольку о ней уже все знали, такие визиты проходили спокойно и почти непринужденно. Помимо этих светских визитов, Калвертон-Чейз наполнился звуками обыч ной жизни — привычной и приятной Люку.

Здесь всегда так жили, насколько он помнил, — в длинных коридорах раздавались гул голосов многочисленных обитателей дома, смех и шепот его сестер, размеренный голос матери, хихиканье служанок, отрывистые указания Хиггс, глубокий голос Коттслоу. Для него этот шум жизни — шум, вобравший в себя так много звуков, — был именно тем, за сохранность чего он боролся восемь лет.

В разгар лета в Калвертон-Чейзе эти звуки воплощали самую суть семьи, суть домашнего очага.

И теперь появилась новая мелодия в этой симфонии, новый игрок. Снова и снова он ловил себя на том, что слушает голос Амелии, слушает, как она беседует, вставляет замечания, поправляет и поощряет его сестер.

В обществе Минервы, Эмили и Энн Амелия наносила визиты соседям, соблюдая светские приличия. И Эмили, и Энн смотрели и учились, внимательно наблюдая, как держит себя Амелия, чего никогда не делали в присутствии матери.

Прибыло ожидаемое письмо от Киркпатрика. Минерва была довольна; с уверенностью человека, опытного в таких делах, она считала, что все будет хорошо. Ждать иного не было никаких оснований.

Но Эмили была по понятным причинам взволнована; она начала тревожиться о вещах, о которых тревожиться вовсе не стоило. Люк все собирался с духом, чтобы поговорить с ней, чтобы как-то смягчить ее девичьи страхи, — но Амелия опять опередила его, избавив мужа от необходимости обсуждать такие детали, в которых он в общем-то вовсе не разбирался.

Эмили выслушала очередное наставление Амелии с улыбкой и почти сразу же успокоилась. Люк был малодушно рад, что ему не пришлось ввязываться в это дело.

Он был так же счастлив, обнаружив, что Амелия ободряла Энн, не подталкивая, но поддерживая, — он и сам думал сделать то же, но ему это никак не удавалось. В конце концов он ведь мужчина; сестры давно его раскусили, хотя каждая относилась к нему по-своему.

Вот почему, когда однажды вечером за обеденным столом Амелия прямо вмешалась в спор между ним и Порцией, он отреагировал на это не с благодарностью, но с некоторой

долей досады.

Темный взгляд, вспышка раздражения, которое затопило его — хотя теперь она сидела на другом конце стола, — все это Амелия заметила. Его бровь чуть заметно поднялась, но она удержала разговор в своих руках — это и были бразды правления, которые он сам передал Амелии.

Но в тот же вечер, позже, как только они остались одни, она заговорила об этом первой, объяснив причины своего вмешательства и давая понять, что ждет его одобрения. Он одобрил, потому что она, как всегда, когда дело касалось его сестер, оказалась права. Она понимала их лучше, чем он, и когда объяснила ему суть разговора, он увидел все в ином свете и согласился с ней.

Неохотно он отступил и позволил ей управляться с сестрами, успокоенный тем, что она при малейшей возможности старалась улучить минутку и все ему рассказать.

Постепенно, мало-помалу, так, что поначалу он и не за метил этого, бремя общения с сестрами было снято с его плеч. Сначала он почувствовал облегчение и только потом обнаружил, что теперь в их присутствии он не так напряжен, а потому получает больше удовольствия от их общества. Он не стал меньше любить их, но, отойдя в сторону, стал видеть их яснее — ему уже не застило глаза сознание того, что на нем одном лежит ответственность за них.

По закону так оно и было, а в действительности теперь эту ответственность с ним разделял другой человек.

Осознав это, он задумался, и вновь в нем проснулась тревога, от которой не так-то просто было избавиться.

Позже, когда он вошел в спальню, Амелия была уже в постели, лежала, откинувшись на подушки, и локоны обрамляли ее лицо, как позолоченная рама. Она спокойно смотрела, как он приближается. Он остановился рядом с кроватью и потянул за пояс халата.

— Ты очень помогла мне с сестрами — со всеми четырьмя. — Он движением плеч сбросил халат, и тот упал на пол. Люк заметил, как ее взгляд скользнул по нему сверху вниз. — Почему?

— Почему? — Она не отрывала взгляда от его тела, пока он ложился в постель, потом нетерпеливо потянулась к нему. — Потому что они мне нравятся, конечно. Я знаю их всю жизнь, а им нужна скорее не помощь, а руководство. — Она откинула завиток волос, упавший ему на лоб. — Твоя матушка… Прошло много времени с тех пор, как она занималась детьми, а они меняются постоянно.

— Значит, ты делаешь это ради них?

Она улыбнулась, кокетливо откинулась назад, провела пальцами по его щеке.

— Ради них, ради тебя, ради нас.

Он не был уверен, но это «ради тебя» — он надеялся, очень надеялся, что понял. Здесь спрашивать не о чем.

— Ради нас?

Она рассмеялась:

— Это твои сестры, мы женаты — значит, это мои золовки. Они наша семья, и им нужны советы — советы, которые я могу им дать. Само собой разумеется, я постараюсь сделать все, чтобы облегчить им жизнь.

Она запустила руку ему в волосы и с силой притянула к себе.

— Ты слишком много о них беспокоишься. Они умные и сообразительные — с ними все будет хорошо. Поверь мне.