Соблазн гнева
Шрифт:
Бабушка.
Бабуля…
Разве может такое быть, чтобы она оказалась Марине неродной? Нет, сердце отказывалось в это верить. Ум понимал, а сердце – нет. Но ведь Наталья Ивановна – мать Дикулова, а значит, она действительно Марине чужая…
Дикулов доказал ей это.
Марина помнила, как она растерялась тогда, растерялась настолько, что снова почувствовала себя шестилетней дурочкой, впервые выбравшейся из глухого леса и очутившейся в огромном городе, где все было таким чужим, таким страшным… Она не понимала, зачем отец повез ее в какую-то больницу, зачем у нее брали кровь, что говорили при этом
Нет, сказали ей, это для генетической экспертизы.
Но почему?!
В конце концов она поняла почему. И ей стало плохо, как никогда в жизни. Что же это получалось? Ее мама изменила мужу? Но бабушка говорила, что родители Марины очень любили друг друга и что Дикулов, хотя и был в те годы самым настоящим бандитом, боготворил свою первую жену…
Не может быть, чтобы она его предала.
Это какая-то ошибка.
Поехать бы к бабушке, поговорить… Марина была уверена: все разъяснится, Наталья Ивановна все знает, все расскажет. Но…
Столько лет прошло… Может, бабушки уже и в живых-то нет? Впрочем, это узнать несложно. Нужно только позвонить начальнику охраны господина Дикулова. Ведь именно он всегда отправлял джип с припасами в далекие старообрядческие леса.
Джип «хаммер». Даже он мог пройти по тем дорогам лишь летом, в хорошую погоду. А сейчас уже конец сентября, в тех краях почти наверняка зарядили дожди. Как же доберется до забытой всеми деревни она, Марина? Джипа у нее нет, а «лексус» хорош только на асфальте. Автобусы в ту деревню не ходят. Не пешком же топать. Туда и за год не дошагаешь.
Да и вообще глупости все это. Забыть, просто забыть обо всем. И искать работу. А то деньги кончатся, и останется она ни с чем. Не на панель же идти, в самом-то деле.
Но через два дня Марина перевернула последний листок в своей записной книжке – а работы для нее так и не нашлось.
Разве такое забудешь?..
– Боюсь, что у вас, Сергей Пафнутьевич, довольно редкая патология, – с легким смущением в голосе произнес в тот ужасный день врач. – Вы от природы бездетны. И вряд ли вам когда-либо удастся обзавестись ребенком.
– Что за чушь! – возмутился господин Дикулов. – Что вы мне тут мелете? От природы бездетен! Ха! У меня, между прочим, дочь от первого брака! Ей уже двадцать один год!
Врач как-то странно скосил глаза в угол кабинета, а Сергей Пафнутьевич похолодел. Неужели Инна была права? Неужели…
Да, вспоминать об этом тяжко. Но здесь, в санатории, ему больше нечем было заняться. Только думать, перебирать день за днем свою жизнь, стыдиться прежних ошибок, надеяться, что у него еще есть впереди достаточно времени, чтобы хоть как-то исправить то, что натворил в молодости…
Врачи, конечно, заверяли его, что с искусственным клапаном он будет жить ничуть не хуже, чем с настоящим, родным. Но Дикулов прекрасно понимал, что такого быть не может, потому что не может быть никогда. Это только сразу после операции ему показалось, что в его теле не произошло никаких изменений, что сердце работает, как прежде. Нет, оно работало по-другому. Сергей Пафнутьевич быстро уставал, он теперь даже представить не мог, чтобы отправиться, например, в гольф-клуб.
И на хрена, спрашивается, ему такая жизнь?
Да еще и без детишек.
Уехать в деревню к матери, что ли? Продать к чертям собачьим все магазины, жить на проценты с капитала… А что он будет делать в деревне, вдали от квалифицированных медиков? Там ведь нужно работать в простом физическом смысле, в деревне-то. Землю копать, картошку сажать и так далее. Капусту квасить.
Дикулов вспомнил, как в детстве наслаждался хрусткой квашеной капусткой. Ее запасали много, три-четыре бочки, и эти большие пузатые бочонки, темные, солидные, стояли в глубоком каменном погребе, где даже самым жарким летом пахло сыростью и было очень холодно. А холодно там было потому, что весной в погреб набивали снег, и он не таял там до середины июля. А в июле погреб чистили как следует, готовя под новые припасы…
Да, счастливое время – детство.
Но теперь-то он не мальчишка.
Сколько лет он не навещал мать? Даже и не вспомнить. Собственно, если подумать… он вообще ни разу не навещал ее с тех пор, как перебрался в Питер. Только посылал деньги и припасы. Да еще отправил к ней Марину. И все.
Мать уже тогда перебралась из совхоза в родную деревню. Надо бы съездить к ней.
Но выдержит ли он такую дорогу? Осень ведь уже, там дожди идут, дороги размокли, да и нет там никаких дорог… Может, поехать, когда снег выпадет? Нанять кого-нибудь из местных, добраться на санях?
Дикулов покачал головой при этой мысли. На санях туда тоже не доберешься. От совхоза до деревушки на санях, пожалуй, целый день тащиться придется, а то и больше. В его-то нынешнем состоянии, с искусственным сердечным клапаном? Бред. Нереально. Просто невозможно.
Интересно, а мать знает, что Марина ему не дочь?
Вот это вопрос!
Если знает и молчала все эти годы… Но зачем бы ей молчать? Зачем растить чужую девочку, надрываться за двоих? Хотя… кто поймет женское сердце?
И все-таки хотелось бы спросить ее. Но в письме такой вопрос не задашь, о таком можно говорить лишь сидя рядышком в полутьме, негромко, осторожно…
Или действительно поехать? Нет, лучше отложить до весны. Конечно, матери уже за семьдесят, но она всегда была очень крепкой, здоровой… черт побери, он ведь ее уже лет тридцать не видел. Или больше? Ну, остается надеяться, что за эту зиму с ней ничего не случится. Летом парни возили ей продукты, сказали, что вроде старушка в полном порядке, ни на что не жалуется.
Интересно, а как Марина теперь живет? Наверное, работать пошла. Вот только куда? Ничегошеньки она не умеет, ни профессии, ни знаний… а кто виноват? Кто должен был подготовить девочку к жизни? Но он ведь думал, что ей не понадобится специальность, так что не особо и настаивал. Думал, что она просто вскорости выйдет замуж, родит ему внучат, а денег у него самого на всех хватит, так что не важно, кого бы она выбрала в мужья, лишь бы молодые любили друг друга… Кто мог предположить, кто мог предвидеть?..