Собака
Шрифт:
— Нет такого закона, чтобы вернуть беглого, ежели он ничего дурного не сделает… Небось, как в прошлом году Трофимов скрылся, его и не ловили… Концырь тогда сказывал, что никак, мол, нельзя!..
Так говорил Лещиков, а в душе трусил за товарища. Просветлели и матросы.
— Вот то-то и есть! Собака из-за самого этого и распалился! — сказал Никишка. — И вчера зверствовал надо мной и сегодня. А старшего офицера призвал и ему обсказал, как этто встрел на улице Трофимова. “Идет, говорит, подлец, и ровно господин какой… Форсисто одетый в вольной одеже, в штиблетах и цигарку курит. Можете, говорит, это понять?” Это
Никишка не без удовольствия передавал эти подробности. И, словно бы желая возбудить в слушателях мрачные опасения, прибавил:
— Как бы не сцапали Трофимова… Не показывайся Собаке на глаза! Не дерзничай!
Матросские лица омрачились.
И вдруг раздались подавленные голоса:
— Тогда Трофимову крышка!
— Собака-злодей изничтожит!
— И какой душевный матрос был!
— А в гроб вгонит человека!
А Никишка, словно бы подтверждая этот приговор, проговорил:
— Очень даже просто!
— А ты не каркай! — взволнованно и сердито сказал Лещиков. — Ты ведь и врать поперек себя толще!
— Что мне врать?.. Какая такая причина врать!.. Что слышал, то и обсказал…
— Довольно даже подло обсказываешь… Разве не знаешь, что мериканская полиция не может забрать Трофимова… Да он, может, теперь и не Трофимовым прозывается, а мериканцем… Небось у них и пачпортов нет, а не то что прописка… Поймай-ка. Выкуси! Так и поймал со своей Собакой, беспардонная душа!
— Ты что лаешься? Разве я ловить буду?.. А я тоже беру в понятие, что люди говорят… Очень даже хорошо понимаю насчет пачпортов, а небось полиция и без прописки все знает… Разыщет… И российского человека нетрудно разыскать… Он сейчас себя окажет! — настаивал Никишка не столько из уверенности в поимке беглеца, сколько из злобного чувства к Лещикову.
— И опять врешь… Теперь Трофимов в вольной одеже совсем другой стал на вид человек… Как, мол, найти, что он Трофимов… Всех жителев, что ли, пересмотрит Собака?
— На пристани увидит наш офицер да сейчас городовому: бери, мол!
— Офицер на такую подлость не пойдет… И городовой не послушает… Это ты по своей подлой выдумке прешь…
Чем более Лещиков втайне смущался доводами Никишки, тем сильнее горячился и презрительнее взглядывал на Никишку, испытывая желание раскровянить его “продувную морду”.
Никишка увидал, что Лещиков “на точке”, примолк и снова закурил сигару.
III
В это время в кружок вошел баталер Иванов.
— Вы это о чем? — небрежно спросил
— Да вот насчет Трофимова, Петрович! — взволнованно проговорил Лещиков, питая к старому унтер-офицеру некоторую слабость, как к заведующему раздачей водки, который иногда позволял Лещикову выпить две чарки вместо положенной одной, если Лещиков покупал вторую чарку у кого-нибудь из непьющих.
— Относительно какого, примерно сказать, обстоятельства? — задал вопрос баталер, любивший в качестве бывшего писаря выражаться, как он говорил, “по-благородному”.
— Да вот шельма Никишка брешет, что Трофимова обязательно поймают… для этого и Собака на берег уехал — ловить!
— Ни в жисть. Это одно “благоухание”! — авторитетно произнес баталер.
Он любил это слово и употреблял его в разных, им же придуманных смыслах, когда хотел выразить что-нибудь невозможное или не стоящее внимания.
И нередко, когда кто-нибудь просил Петровича разрешить вторую чарку, он отвечал:
— Проваливай! Это одно благоухание!
— Так не поймают, Петрович? — обрадованно спросил Лещиков.
— Никто и ловить не станет, хоть десять концырев проси у всех губернаторов…
— Ну? — недоверчиво протянул Никишка.
— То-то “ну”. А ты не нукай, беспардонная Никишка, коли тебе объясняют, чего ты понять не в силе своего рассудка… Тоже о себе много полагаешь!..
— Диковинно что-то, по моему рассудку, Иван Петрович! — заискивающе промолвил Никишка.
— Нет ничего диковинного для образованного человека! Обмозгуй, ежели в малом понятии, Никишка! Ничего концырь не поделает, как ни постарайся для твоей Собаки! Он скажет здешнему начальству: “Пожалуйте мне беглого российского матроса первой статьи Федора Трофимова, сделайте такое одолжение, господа сенаторы!” А сенаторы ему в ответ: “По какой такой причине? Чем виноват мистер Троф?” Это американцы, наверно, так уж обозвали по-своему Трофимова, чтоб не копаться! — вставил баталер и продолжал за сенаторов: — “Убил ли Троф, или украл? Ежели, мол, дадите доказательство, мы будем ловить Трофа и судить по своим закон-положениям. А ежели доказательства нет, то какие мы имеем права ловить и судить человека?.. У нас вольная сторона… Живи кто хочет”.
На лицах матросов светились удовлетворенные улыбки.
Матросик радостно промолвил:
— Небось Петрович зря не скажет. Он все знает!
— Ну что, вестовщина, слышал? — насмешливо спросил Лещиков.
— Уши-то есть… Только и Собаку слышал… Он в уверенности поехал на берег! — заметил Никишка.
— Сдурел от бешенства и в уверенности. Вроде быдто под хвост перцу Собаке подсыпали… А как вернется, небось поймет образование! — категорически промолвил баталер.
И прибавил:
— Вот новый адмирал приедет из России, так Собаку утихомирит… Нынче другие пойдут права… Адмирал не любит, чтобы безо всякого образования тиранили матроса…
Матросы жадно слушали баталера.
— Скоро ли приедет?.. — раздались многие голоса.
— Слышно, скоро! — отвечал баталер.
И кто-то спросил:
— Пожалуй, адмирал ослобонит нас от Собаки? Как ты полагаешь, Петрович?
— Адмирал с большим рассудком. Нижнего чина не считает вроде арестанта. Небось не станет держать на эскадре такую Собаку! Обязательно отрешит и отправит в Россию! — уверенно проговорил баталер.